Грейсон признался мне в убийствах. Я не буду свидетельствовать о его невиновности. Мне просто нравится наблюдать, как глаза детектива горят при этой мысли.
— Вы можете взглянуть на все улики, доктор Нобл. Я перешлю их вам.
— Спасибо. — Я собираюсь уходить, чувствуя, что это подходящий момент для завершения дискуссии, но он хватает меня за рукав пальто, останавливая.
— Я надеюсь, что после того, как изучите улики, вы поймете, как поступить правильно.
Я отстраняюсь от него и скрещиваю руки.
— Правильные поступки, детектив, это моя работа. И никакое принуждение со стороны вас или любого другого полицейского из Нью-Касла не удержит меня от этого.
Он поднимает руки в защиту.
— Никто вас не принуждает, доктор. Мы все на одной стороне, не так ли? На стороне, которая хочет справедливости для жертв? — Он бросает сигарету и тушит ее носком ботинка.
Я фыркаю.
— Жажда справедливости не дает нам права на убийство, детектив. Теперь, пожалуйста, свяжитесь с моим офисом, если у вас возникнут дополнительные вопросы.
И я ухожу. Он ждет, когда я отвернусь от него и зовет меня.
— Он проткнул ей череп ледорубом. Но умерла она не от этого.
Мои шаги замедляются, но я не останавливаюсь.
— Она истекла кровью, — кричит он.
Выход уже совсем близко. Я толкаю решетчатую дверь и выхожу на тротуар, где забиваюсь в нишу между зданиями. Прижавшись спиной к кирпичу, задерживаю дыхание. У меня болит голова, задняя часть шеи пульсирует.
Меня нелегко потрясти. Я имела дело с гораздо более настойчивыми полицейскими, когда давала показания в суде. «Меня застигли врасплох», — говорю я себе. За несколько мгновений до его вторжения я была чертовски уязвимой.
Но я не могу убедить себя. Я чувствую дурноту, когда в памяти всплывает образ доктора Дженкинс и ледоруба. Смерть в результате черепно-мозговой травмы — медленный и особенно жестокий способ умереть. По сути, вы не истекаете кровью — не так, как изобразил детектив Фостер. Скорее, опухоль внутри черепа разрушает мозг, обрывая работу жизненно важных органов.
И все же я вижу гениальность ее смерти, ее кончины, задуманной так, чтобы соответствовать ее преступлению. Я не сомневаюсь, что Грейсон заманил доктора в созданную им ловушку, но меня это не пугает. Не так, как надеялся детектив.
Моя связь с Грейсоном гораздо глубже, чем просто перенос.
Когда я смотрю ему в глаза, я вижу себя. Не отражение женщины, а пустое эхо моей запятнанной души.
Если он — зло, то мне грозит опасность влюбиться в дьявола, или я сама дьявол?
Я снова прижимаю голову к стене, достаточно сильно, чтобы выбросить эту мысль из головы. Затем я иду домой.
Несмотря на страх, я все еще контролирую разум и эмоции. И я отказываюсь признавать, что влюбляюсь в пациента. Я отказываюсь влюбляться в убийцу.
Глава 11
УЗЫ
ЛОНДОН
Как много людей могут сказать, что они заглянули в глаза убийце?
Большинство никогда не столкнутся с такой реальностью. Это фантастика, которую можно увидеть только по телевизору, на безопасном расстоянии от любых угроз или развращенности. Для меня это ежедневный вызов.
В первой паре глаз, в которые я смотрела, таилась душа убийцы.
Глаза, в которые я смотрю сейчас — теперь я отчетливо могу различить, что они голубого стального цвета — смотрят на меня. Понимающий взгляд Грейсона видит меня насквозь, и каждая молекула моего тела восстает в отрицании, желая демонстративно отринуть эту правду.
Он не знает… Он не может знать. Но паранойя одерживает вверх над логикой.
— Тот, кто убийствами поддерживает свое безумие — фанатик, — говорит Грейсон, прерывая мои мысли. — Вы считаете себя фанатиком, доктор Нобл? Или просто… страстной?
Я сажусь ровнее, делая небольшие резкие выдохи, чтобы уменьшить давление в спине. С тех пор, как вчера вечером я сбежала от детектива, у меня началась полномасштабное обострение.
Я снова меняю положение и отвечаю:
— Вольтер.
Улыбка Грейсона отражается в этих ледниковых глазах.
— Все верно.
— Но вы процитировали его лишь частично. В первой части говорится, что энтузиаст берет восторг и грезы и воплощает мечты в реальность. Как вы думаете, в чем разница между энтузиастом и фанатиком? Как вы думаете, что хотел сказать Вольтер?
— Это не основы классической литературы. Я задал вам вопрос.
Я поджимаю губы. Мне не нужно много времени, чтобы обдумать ответ.
— Я со страстью отношусь к своему делу.
Он качает головой.
— Это шаблонный ответ.
— Так что же вы хотите?
Его взгляд останавливается на моем лице, и меня поразило напряжение, которое я там увидела.
— Мы еще не готовы к тому, что я хочу, — говорит он. — Начнем с того, чего я не хочу. Никакой отработанной или отрепетированной психочепухи. Будьте честны со мной.
Я глубоко вздыхаю, чувствуя усталость от наших сеансов. Предполагается, что во время терапии сломается пациент, а не врач. Но его стены такие же прочные, как в тот день, когда он вошел в мой кабинет.
Я поднимаю папку с пола и кладу себе на колени.
— Вы хотите говорить прямо?
— Да.
— Поскольку вам не запрещено говорить то, о чем думаете, вы хотите того же от меня.
— Да.
Я смотрю на него.
