За свою карьеру профессионального психолога я консультировала множество пациентов, каждый из которых был так или иначе стеснен, скован, связан ментальными ограничениями. Даже личности с самыми сильными расстройствами, считавшие себя свободными, находились под властью тяжелого психоза.
Исключите материальное, и наше существование будет заключаться лишь в мыслях.
Все мы — мысли, рожденные характером. Каждое новое мгновение, каждое новое направление и путешествие, на которое мы решаемся, сначала зарождается в мыслях. И эта мысль здесь, это моя трансформация.
Меня окрестила тьма.
Я заглянула в себя и узрела истину. Неискаженную образом, который мы создаем для себя. Столкнувшись с такой откровенностью, вы можете либо принять ее, либо сломаться.
Никто не может пережить абсолютное разрушение своего разума. Мы созданы не из закаленного стекла, а из хрупкого хрусталя, и по мне уже пошли трещины.
Использовала ли я свои знания, чтобы извратить умы шестерых мужчин? Была ли я орудием убийства? Или Грейсон запудрил мне мозги?
Какая реальность истинна?
Босые ноги ударяются о землю, когда я мчусь к опушке леса. Дом Грейсона зловеще возвышается на фоне ночного неба, его мерцающие огни окружают его словно нимб. Света достаточно, чтобы разглядеть дорожку, ведущую к забору. Я почти на месте.
В темноте раздается треск статического электричества.
— Прикосновение к забору приведет к слишком быстрому завершению игры, любимая. Ты же этого не хочешь.
Я тяжело дышу и смотрю на колючую проволоку. Я слышу жужжание электричества, бегущего по плетеной металлической ограде. Ублюдок. Я оглядываюсь, отчаянно ища еще один способ сбежать.
— Есть только один выход, — продолжает бестелесный голос Грейсона. — И он там.
Передо мной открывается выход в садовый лабиринт, окруженный высокими стенами из зелени.
— Это безумие, — шепчу я себе. — Что, если я откажусь? — Уже кричу я. — Что, если я просижу здесь всю ночь?
Единственный ответ — стрекотание сверчков.
— Дерьмо. — Я хватаюсь руками за голову, рвано дыша. Я чертовски устала. Из-за боли в спине мне кажется, что я раскололась на две части. И нижняя половина моего тела превратилась в паутину боли.
Еще я думаю об искуплении. Эта мысль приходит ко мне, когда я слышу неистовый крик, пронзивший тьму ночи. Где-то посреди лабиринта какой-то человек ждет своей участи. Одна из жертв Грейсона. Что он натворил, из-за чего оказался здесь? Достоин ли он спасения?
Кто имеет право делать такой выбор?
Я не спаситель, и точно не герой. Но я отказываюсь быть тем мерзким существом, которым изображает меня Грейсон. Я не плохой человек, такого просто не может быть. В моих венах течет не кровь моего отца.
У меня есть выбор.
Я подтягиваю платье, освобождая лодыжки, и бегу ко входу в лабиринт. Я принесла клятву Гиппократа и я не могу позволить гравитации затянуть меня в черную дыру… пока нет.
Добравшись до решетчатой арки, я останавливаюсь, чтобы перевести дыхание. Легкие горят от нехватки воздуха. Я опираюсь на зеленую стену. В ладонь вонзаются шипы, и я отстраняюсь.
Здесь крики громче. По коже пробегают мурашки. Над высокими изгородями виднеется сияние, освещающее ночное небо, и я знаю, что это моя цель. Я вхожу внутрь.
Кожа покрывается липким потом, зубы начинают стучать от холода. Чем глубже я вхожу, петляя между стен из темной зелени, тем холоднее становится ночной воздух. С наступлением темноты температура падает.
— Черт побери, — ругаюсь я, упираясь в тупик. Я разворачиваюсь, вцепившись в спутанные волосы. — Куда мне идти?
Раздается искаженное шипение акустической системы, и я поворачиваюсь на звук.
— Ты слишком нетерпелива. Направляйся на восток. Ты найдешь своего пациента в центре.
— Гребаный восток, — выдыхаю я, дыхание превращается в пар. Где здесь восток? Вместо этого я гонюсь за светом, путешествуя по лабиринту, полагаясь на тени и инстинкт.
Тишину, до сих пор служивую мне единственной спутницей, нарушает лязг. Я улавливаю слабое клацанье и следую за звуком, волоча за собой по потертой дорожке подол платья. Когда я поворачиваю за угол, лабиринт становится светлее. Шок пронизывает мою грудь острым шипом.
Нет.
Сначала я отказываюсь смотреть — видеть — поэтому перевожу взгляд на руки. Мысли теряются в пустоте, когда меня затягивает водоворот.
Затем я смотрю на ключи.
Навес из сияющего серебра, бронзы и ржавого металла, удерживаемый красной нитью — одеяло в небе, сотканное из крови. Ключи лязгают в унисон, играя темную мелодию, от которой меня пробирает до костей.
Из меня вырывается трескучий смешок. Я смотрю на ключ, вытатуированный на плоти, пока не затуманивается зрение. В уголки глаз попадает пот, и меня словно игла пронзает боль.
Он знает меня.
Я скрывала уродливую и мерзкую суть под маской тщеславия. И все же он ее увидел.
В моей профессии прошлое может иметь такие же ужасные последствия, как и неправильный диагноз. Стыд является причиной большинства грехов.
