Темное дело полностью

Петух даже не глядел в сторону крупье, туда, где время от времени бешено вращалось колесо рулетки, и шарик, пушенный бесстрастной рукой, вдруг начинал змеиться по блестящим секторам узко нарезанного круга. Он не прислушивался к этому притягивающему, призывному рокоту шарика, словно это его совсем не интересовало. Он жил только одним — магическим миром слов:

— Пятьдесят на красное. Четыре на черное. Номера два, двенадцать, семнадцать. Еще будут ставки? Ставки приняты. Ставок больше нет…

Когда Петух в очередной раз проиграл, но, как обычно, не смутившись и никак особенно не прореагировав, протянул руку за фишками, то вдруг обнаружил, что фишек больше нет. Более того, он вдруг заметил несколько растерянный взгляд своего секретаря.

— В чем дело? — раздраженно поинтересовался Петух.

«Все!» — показал руками Геращенко.

— Как это — «все»?.. Сходи и еще купи!.. Я же тебе дал деньги.

— Нет, — с трудом произнес Геращенко. — Больше нет денег…

— Почему? — машинально спросил Петух, еще толком не осознавая, что задает глупый вопрос.

— Потому что проиграли! — раздался чей-то недовольный голос над самым ухом Петра Петровича.

Петух обернулся и обнаружил возле себя томного певца Диму Абдулова. Певец, казалось, был расстроен больше него и от этого вел себя задиристо и нахально.

— Все, папаша! Аут!.. Проигрались! В пух! В прах! — Дима Абдулов выплевывал слова на манер исполнения рэпа. — Я! Теперь! Не знаю! Что! Скажет! Твоя! Старуха!..

Петух побагровел, он не привык, чтобы с ним так разговаривали.

— Не так! Надо! Было! Играть!.. — продолжал Дима Абдулов, мысленно представив, как клево и классно он выглядит в глазах окружающих, особенно — в молодых глазах. — Ну! Кто же! Ставит! Подряд! На два четных! Но-ме-ра!.

Продолжая кривляться и получать удовольствие не только от толпы, но и от самого вида растерянного Петуха, Дима Абдулов перегнул палку и увлекся. За что и был справедливо наказан.

Выслушав его «рэп-речь» до конца, Петух неожиданно привстал на цыпочки, так как Дима был высок и строен, и с размаху залепил ему оплеуху. Звонкий хлопок прозвучал сродни новогодней хлопушке, затем подобно салюту расцвела веселыми красками щека певца, и, честное слово, не хватало только радостного вопля — «С Новым годом, товарищи!»

Молодость, конечно же, устояла от удара предыдущего поколения, но была изрядно обижена.

— Козел! — завопил Дима Абдулов, с кулаками бросаясь на Петра Петровича.

Вернее, не на него, — а на то место, где он только что стоял с довольным видом человека-наказующего, так сказать, «хомо-битус». Молчаливый Геращенко, отодвинув своего шефа, занял его место и достойно встретил разбушевавшегося певца рэпа…

Лишь спустя минуту их растащили подоспевшие официанты во главе с Рохлиным. Однако за эту минуту Геращенко успел доказать Диме Абдулову и, кстати, всем окружающим, что не зря провел полугодовую подготовку в школе телохранителей. Теперь правое ухо знаменитого певца алело красной гвоздикой, сорочка была порвана в клочья, глаз надолго прищурился, а рука была неестественно вывернута. Но молодое поколение не сдавалось:

— Ты покойник! — орал Дима Абдулов, показывая окружающим, что голос у него остался прежним. — И ты тоже! — Он ткнул в сторону спокойного Петуха. — Вы теперь все покойники! Все!..

Самая приятная на свете вещь — это уединение. Самая отвратная — одиночество.

Чувствуете разницу?

После того, как Рябинина увела Костю, мне как-то сразу обрыдло общение с Туровским, и я побрел из «Нирваны» вон. Как говорится в том анекдоте Туровского, «вы оставайтесь здесь, а я пошел на…»

Я и пошел, гонимый.

Я не хотел одиночества, мне хотелось уединения. Вытянуться у себя в каюте на кровати, закрыть глаза, и, как всякому умному человеку, предаться размышлениям. Давно я, господа, не предавался размышлениям.

А пора.

И поскольку даже вместе с воспрянувшим распорядителем я чувствовал себя будто на необитаемом острове, мне не оставалось ничего другого, как сухо кивнуть Туровскому и, развернувшись, покинуть зал развлечений, не утруждая себя никакими объяснениями. Что, повторяю, мне Гекуба?

Я пришел в свою каюту, бросился на кровать, как и собирался, закрыл глаза в ожидании, что вот-вот в мою усталую головушку хлынут умные мысли и гениальные открытия и заснул.

Вы можете смеяться, но приснился мне Прищипенко. Не Рябинина, что было бы вполне объяснимо, не Туровский, что тоже подчинялось логике, не Сюткин, в конце концов, а именно депутат вновь избранной Думы достойный господин Прищипенко.

Ничего хорошего от такого сна ждать не приходилось.

Он пинками выгнал меня из лодки, которая почему-то уменьшилась до размеров обычного катера, накинул на меня лямку наподобие бурлацкой, сел на носу съежившейся субмарины, взмахнул огромным кнутом, огрел меня им по спине и заорал:

— Но, лошадка!

Вокруг была одна только вода, но дышать я мог, хотя и с большим трудом. Кнут бил не так сильно, как можно было этого ожидать, толща воды, очевидно смягчала удары, но дышать, дышать! Дышать было трудно.