На сей раз из конверта выпала двадцатифунтовая бумажка, пятьсот украинских гривен и какая-то незнакомая мне фиолетовая деньга достоинством в двести пятьдесят хрен знает чего. До меня стало доходить.
Я потрясла конверт – оттуда, словно на смех, выкатилась пригоршня разнокалиберных монет. Денежки заскакали по столу, спрыгнули с него и разлетелись по всем углам.
– Ничего себе! – ахнула я. – Они в нем что, не кончаются никогда?!
Тёма радостно закивала, улыбаясь во весь свой щербатый рот.
С некоторых пор у нее стали меняться зубы, спереди снизу выпало сразу два и сверху еще один. Правда, снизу один начал уже снова расти.
– Тём, а скатерть-самобранка у нас нигде случайно не завалялась? Ты скажи, а то до смерти неохота за ужин приниматься.
– Чего нет, того нет. – Тёма, совсем по папы-Сашиному, разводит руками.
Я подхватываю ее, тормошу, целую, начинаю кружить. Тёмка сперва смеется, потом вдруг принимается вырываться. Лицо ее сморщивается, словно от боли. Наверное, я слишком сильно сдавила ей руки.
Иногда мне кажется, что она моя. Что она одна из… Что её каким-то чудом вернули.
Мне было семнадцать, когда я забеременела. Я только поступила в институт и ежедневно выдерживала стычки с отчимом на тему, что он меня до скончания века кормить не нанимался. Побеги к Сережке в дни, когда его родители уезжали на дачу, были единственной отдушиной.
У Сережки я словно проваливалась в теплую и уютную щель между мирами – институтом, где я по первости терялась в бесконечных коридорах и огромных аудиториях, заполненных незнакомыми людьми, и маминым домом с его вечной нудьгой.
У Сережки было тихо. Никто не приставал, никто ничего от меня не хотел, а сам Сережка хотел того же, чего я сама. Мы почти не вылезали из постели, грызли принесенные мной шоколадки и бутерброды с кабачковой икрой, запивая их пивом и пепси-колой.
Когда я поняла, что залетела, паниковать не стала. Со всеми случается, не я первая. Сережка воспринял новость спокойно – ну ситуация, нужно из нее как-то вылезать. У меня первый курс, у него армия на носу, жилья своего нет ни у кого. Так что о ребенке и речи не было, мы даже слова такого не произносили. Я себе и думать запретила в ту сторону.
Мы поскребли по сусекам, и я пошла в платную клинику. Ту, что хвалило большинство народа. Светка так вообще успела два раза там побывать. «У них наркоз прикольный, тебе понравится».
Из-за этого наркоза я пришла к ним голодной. По телефону обещали, что, если УЗИ с анализами в порядке, все сделают в тот же день. Но на УЗИ выяснилось, что у меня двойня и нужен особый набор инструментов, который они сегодня не заготовили.
– Приходи завтра! – сказала врачиха. И добавила как бы вскользь: – А то смотри, может, это шанс передумать?
Я думала всю ночь. Раньше я ничего не знала да и знать не хотела о том, что делается у меня внутри. Многие знания – многие печали. Слово «близнецы» подхлестнуло против воли воображение. Фантазии и мечты преследовали меня. Одеяльца, кроватки, сдвоенная коляска. Я так и не уснула, а утром, в слезах, отправилась туда. Ведь другого выхода не было. У меня ни денег, ни семьи, ни даже дома, куда бы я могла их принести.
Их. Всю жизнь меня теперь преследовал этот кошмар – у тебя могло быть двое детей, слышишь, двое, а не один! Как будто бы это что-то меняло.
Я вставила спираль, и больше мы с Сережкой вопрос этот не поднимали. Не то чтобы сознательно поставили на детях крест, просто за десять лет брака время для них так и не пришло. Фирма раскручивалась медленно, долгов всегда было много, купленная по ипотеке квартира маловата даже для двоих. Потом мы стали ссориться.
Плотный конверт оказался капризной штукой. Мог выдать сразу пять тыщ шкалей или двести евро, а мог весь день, словно на смех, плеваться десятью агаротами и копейками. Так что он не спас положения, хотя, конечно, его улучшил. Я смогла сосредоточиться на ульпане[1] и поисках настоящей работы.
Переезд резко обнажил то, что я всю жизнь пыталась от себя скрыть: я ничего не умею делать. Институт дал мне лишь общие представления. Выученного в нем английского хватало ровно на то, чтоб выжить. О преподавании его в стране, где чуть ли не каждый третий сам был американцем, не могло быть и речи. К тому же документ, присланный из министерства образования, сообщал, что я хоть и бакалавр пед. наук, но без права преподавания в стране.
Оно и к лучшему. Здешние дети меня пугали. Во-первых, количеством – по вечерам на улицах от них было не протолкнуться. Казалось, дети составляют здесь большинство населения.
Во-вторых, достоинством, граничащим с наглостью. Любой шкет ростом в полметра кричал издалека: «Гверет, подай мне мячик!» – и я послушно наклонялась за игрушкой. А если их таких целый класс? Легче в цирке укротителем.
Сосед Даня заходил пару раз, зазывал к себе. Говорил, у них в шмире полно девушек. Работенка непыльная: сидишь в дверях какого-нибудь супера и сумки проверяешь. Правда, разрешение на оружие выдают только после семи лет проживания в стране, так зачем тебе оружие в супермаркете?
