Ноги оказались сломаны, причем одна сразу в двух местах. Внутренности плавали в крови. Трещины в ребрах скрепили плотной повязкой. «Повезло, что нет пневмоторакса», – отметил ветеринар. Селезенку пришлось убрать, зато хоть печень не пострадала. Сломанные кости ног соединили спицами.
Я так подробно об этом говорю, потому что самой мне тоже пришлось в этом участвовать. Хотя сперва я, конечно, думала, что буду ногти кусать в коридоре. Вместо этого пришлось вымыть руки, надеть халат, перчатки и встать к столу.
– Тут нет ничего сложного, ты справишься, – заверил меня ветеринар. – Оперировать-то по-любому буду я. А ты только стой, внимательно слушай и делай, что я скажу. Вот увидишь, все у нас получится. А другого выхода нет, это работа для двоих.
Получалось относительно, хоть я и старалась. Ветеринар то и дело рявкал, обзывая меня то тупицею, то дурехой. К счастью, по-французски это звучало не так обидно, можно сказать – почти нежно. Впрочем, типша и дфука
Все в этой ситуации было диким: маленькое распластанное на столе тельце, кровь, обломки костей. Но ветеринар покрикивал, требовал, чтоб я шевелилась, злился, если не понимала с первого раза, а так бывало чаще всего. Я и с третьего-то не всегда понимала, но тут уж он выходил из себя и начинал топать ногами.
Необходимость действовать, пусть и под чужим руководством, отвлекала меня, заставляя абстрагироваться, забывать о том, что тело на столе – Тёма. Мы все время что-то делали, отчего на глазах происходили какие-то изменения, я надеялась – к лучшему, так как хуже уже куда же.
Всяко ждать в коридоре было бы в миллион раз ужасней.
Тёмина бессознательная тушка тоже вела себя не лучшим образом. Когда наступал момент накладывать швы, на коже, гладкой секунду назад, внезапно отрастала густая шерсть, и ветеринар, чертыхаясь, хватался за электробритву. Когда кости удалось наконец совместить, нога от голени вниз превратилась вдруг в птичью лапу. Я замерла в нерешительности.
– Ну?! – рявкнул ветеринар, не разделяя моего замешательства. – Живей! Чего смотришь?! Кости есть кости, главное – их соединить. Потом разберется, на что станет наступать.
Когда мы закончили, Тёмка напоминала собственную бледную, чуть сероватую копию.
– Это природный цвет? – спросил ветеринар, с сомнением в голосе.
Пришлось признать, что обычно Тёма розовая и румяная.
– Это-то меня и тревожит. Мы с тобой сделали что могли, но… похоже, все было напрасно. Боюсь тебя обнадеживать. Чересчур большая кровопотеря…
– Что, если перелить мою кровь? У меня первая отрицательная, универсальный донор.
– Думаешь, и бесам подходит?
– А у нас есть выбор?
Ветеринар поскреб подбородок. Видно было, что предложение мое ему нравится.
– Ну что ж. Чего мы, действительно, теряем? С таким пульсом все одно долго не протянет. Давление мне померить нечем, но и так видно, что это не ребенок, а тряпочка. Что до остального…
Тёмино детское личико внезапно стало вытягиваться и зеленеть, на глазах обретая вид крокодильей морды.
– Да, так qu’est-ce que je t’ai dit? Укладывайся на второй стол, пойду за системой.
Так мы с Тёмой сделались настоящими кровными сестрами.
Тёма спала. Еще бледненькая, но уже заметно порозовевшая. Моя кровь пошла ей на пользу. И выглядела она как обычный ребенок. Поток бесконечных метаморфоз, слава богу, прервался.
– Красивый малыш. – Ветеринар осторожно приподнял служившую одеялом попонку и выслушал Тёму стетоскопом. – На моего брата чем-то похож.
Малыш?! Он что, с дуба рухнул? Или только кошек от котов отличать умеет?
Однако, приподняв вслед за ним попонку, я убедилась, что ветеринар прав. Ну да, Тёма же говорила, что еще не окончательно решила. Что ж, в крайнем случае будет у меня не сестра, а брат. Главное, чтоб живой.
– А ты молодец, – похвалил меня ветеринар. – Не растерялась. И руки у тебя ловкие. И крови ты не боишься. Из России? Хороший язык русский. Все выучить собираюсь. Пока знаю только «здравствуйте» и «пожалуйста». Времени, понимаешь, не хватает. И с каждым годом становится почему-то все меньше и меньше. Ты не знаешь, почему так? Давно ты здесь?
Я пробормотала что-то невнятное.
– А я пять лет как из Франции. Лично я считаю, еврей должен на своей земле жить. Особенно если он хочет, чтобы и дети его евреями выросли. D’accord?[8]
Я кивнула. Во рту у меня пересохло, голова кружилась, перед глазами все плыло. Хотелось лечь прямо на пол, растянуться и замереть, закрыв глаза.
Видимо, ветеринар это понял. Он вложил мне в руки стакан и поставил на стол перед моим носом бутыль минералки.
– Пей! Совсем забыл! Тебе же сейчас пить надо, ты кровь сдавала. Есть хочешь? – Он вынул из кармана шоколадный батончик. Разломил пополам. Половину протянул мне, другую сам заглотил, почти не жуя. – Тебя как зовут? – проговорил он с полным ртом. – Меня Жан-Марк.
– Соня.
– Слушай, Соня, а ты не хочешь у меня поработать?
