– Надо ж, третий этаж без лифта! Да еще по такой крутизне! Неудивительно, что ты похудела. А загорела-то как! Сонька, ты ж вся черная, прям как негра! В аэропорту я и не рассмотрела толком.
– Мама, «негр» говорить неполиткорректно. Смот-ри, услышит тебя кто-нибудь!
– А как говорить? Афроизраильтянин, что ли? Нет, правда, Сонь? У вас же тут полно негров. Как вы тут про них говорите-то?
– По-разному, мам. Зависит, откуда они родом. В основном эфиопы, еще можно фалашмура.
– Как-как? Нет, муру эту мне не выговорить. Что ж, пусть будут эфиопы.
Я открыла дверь, и настал момент истины.
От того, увидит ли мама Тёму, зависело, как сложится наше совместное существование в ближайшие три недели.
– Так вот я и говорю, вечно вы – жопа есть, а слова нет. Раз есть негры или там китайцы, значит, так и надо их называть. А вы – эфиопы, шмафиопы. Мало ли кто где родился. Ставь чемодан, что ты его все к себе прижимаешь? Думаешь, подарки там? Правильно думаешь, но все равно ставь пока. Дай я хоть сперва дух переведу. Ну и пылища ж у тебя! Ты вообще пыль когда-нибудь вытираешь? Хотя с таким количеством книг… Ох, узнаю брата Васю! У нас до Санькинова отъезда то же самое ведь было, точь-в-точь! Никакой пылесос не спасал. Ты б хоть половину убрала, что ли, все равно ж ты их наверняка не читаешь, кто вообще сегодня читает книги… А это еще что за явление? Девочка, ты чья?
– Здравствуйте, – сказала Тёма, отважно выступая из тьмы. До этого она пряталась за шкафом, среди теней. – Вы Сонина мама? Я вас узнала по фотографии. Только вы на ней были красивее. Хорошо, что вы приехали. Соня без вас скучала.
С чего она взяла? В жизни я ей такого не говорила. Ребенок я, что ли, по маме скучать? Наоборот, за те пару часов, что мать здесь, я уже начала испытывать привычное легкое раздражение. Ну чего она всюду лезет? Какое ей дело до моей пыли?
– Соня, а это кто? Ты мне ничего не писала.
– Не писала потому, что не знала как. Это папина дочка, Тёма.
– Сашкина дочь? Слушай, и правда! Одно лицо! А мать ее где, кто? Вы вообще как познакомились? – Мать говорила так, словно бы никакой Тёмы здесь не стояло.
– Мам, потом. Не волнуйся, я все тебе расскажу. Это длинная история.
– А чего потом-то? Это секрет какой-нибудь, что ли? Нет уж, ты давай не тяни! Мне все интересно – откуда взялась, как ты про нее узнала, давно ли. И почему все-таки ты мне ничего не писала?
– Хотите тапочки? – вежливо перебила ее Тёма, протягивая узконосую, расшитую бисером пару разношенных, но когда-то изящных тапочек из парчи.
– Ух ты какие! Это матери твоей, что ли? Не, мне не годятся, у меня нога-то покрупней будет. Но спасибо тебе все равно!
Мама ласково потрепала Тёмку по плечу:
– И эта костлявая вся! Ну что ты будешь делать! Девчонки, вы здесь вообще хоть что-нибудь едите? Ну-ка, Сонька, оставь чемодан, бери вместо него корзину и тащи на кухню. Ставь чайник! Я там всего навезла, сейчас мы с вами пировать будем! Только осторожнее, смотри не разбей, там банки!
– Стало быть, квартиру эту Санька вам на двоих завещал? Ловко это он! Чтоб ты, значит, за девчонкой его приглядывала. А мать, значит, усвистала? Логично, Санек всю жизнь на таких шалав западал. А что ж он сам тебе всего не написал в письме? Не успел, наверное, а хотя, может, просто побоялся – узнаешь заранее и вообще не приедешь никогда. А так-то ты, конечно, увидела ее и сразу растаяла. Он ведь психолог был тот еще, Санек. Как он меня умудрился охмурить в свое время – песня! А у самого-то ведь ни кола ни двора, одни книжечки в сеточке. Это уж после тетка ему в коммуналке комнату завещала. Знать бы еще, что коммуналку эту потом расселят и ему выпадет однушка на Новом Арбате, я б с ним, может, и не разводилась.
– Мам, ты прямо как в «Мастере с Маргаритой» – хорошие люди москвичи, только квартирный вопрос их испортил. Получилось, как получилось.
– Это верно. Смотреть надо всегда вперед, назад без толку оглядываться. Ладно, пока что вы вместе, но потом-то эту квартиру можно будет продать и две другие купить? Пусть хоть не в Иерусалиме, где-нибудь на окраине?
– Не знаю, мам. Потом, наверное, можно будет. Где-нибудь в Негеве или в поселениях. Я про это еще не думала. Пока что нам и вдвоем здесь неплохо.
– Ну вот и плохо, что не думала. Я гляжу, ты к ней прикипела, прямо как к родной. Разница, конечно, у вас. Это все в тебе инстинкт говорит. Своих тебе надо, Соня, своих! Я ж тебе когда еще говорила!
– Ой, мам, чего ты только не говорила!
– А ты слушай! Мать, небось, плохого не скажет. Вот ты бросила своего Сережку – и хорошо. Слабак он был, не нужен был тебе вовсе. Вообще, эти все первые любови… Так теперь тебе нужно нормального мужика завести, толкового чтоб, с деньгами. А кто ж тебя возьмет с этим чертенком?
– Мама, ну какой же Тёма чертенок? Ты просто ее еще не знаешь. Она ангел!
– Ангел-то ангел, а глазищи-то вон какие!
– Какие? Голубые глаза, пап-Сашины.
– То-то и оно, что Сашины. С такими глазами… Ладно, Сонь, давай спать. Устала я что-то с этого перелету.
