Сидевший на подоконнике открыл окно, и стриженый выбросил в него окурок. Человек со свернутым набок носом барабанил пальцами по дверному косяку. Некрич, показалось мне, не столько выбирает оружие, пропуская мимо ушей то, что ему говорят, сколько прислушивается, напряженно застыв, к этой дроби. Пространство в раме окна было так натянуто, что попытавшаяся влететь в комнату бабочка («К нам на помощь», – отчаянно подумалось мне), спружинив, отлетела назад. Стоявший у нас за спиной, когда я к нему обернулся, осторожно потрогал пальцем ссадину на губе.
Медленная птица, распластав крылья, косо пролетела за окном, барабанная дробь по косяку прекратилась, и в наступившей тишине я увидел, как от замершего Некрича отделился маленький Некрич, не обращая ни на кого внимания, словно загипнотизированный видом оружия, тихо подошел к столу и принялся рассматривать пистолеты.
Детскими пальцами с довольно грязными ногтями он провел по стволу парабеллума, подержался за рукоятку вальтера. Теперь, без усов и бородки, как и нынешний Некрич, он вполне выглядел на свои двенадцать или тринадцать лет, крестьянский армячок был ему, пожалуй, немного великоват, а может, бабушка его специально таким сшила. Взяв в руку тяжелый магнум, он повертел его так и этак и заглянул одним глазом в дуло. Ствол нашего «Макарова» маленький Некрич недоверчиво понюхал, поморщился и положил пистолет на место. Сощурив левый глаз и скривив рот, он прицелился из браунинга в муху под потолком. Никто не мешал ему, потому что никто, конечно, не видел его, кроме меня, во мне же с его появлением почему-то сразу возникла уверенность, что все обойдется и мы выйдем отсюда целые и невредимые – грабить нас никто не будет.
В конце концов Некрич купил себе магнум – самый большой и страшный с виду из предложенных на выбор пистолетов. Кроме того, он приобрел бронежилет и еще одно убойное орудие – телескопическую дубинку с тяжелым железным шаром на пружине, сустав за суставом выдвигающуюся из рукоятки. Среди прочего холодного оружия он отдал ей предпочтение, похоже, благодаря скрытому сходству с самим собой – долговязо-костлявого Некрича, кажется, тоже можно было в несколько раз сложить по тому же принципу. Когда он держал дубинку в руке и убийственный шар жутко раскачивался на пружине из стороны в сторону, представлялось несомненным, что первой его жертвой будет сам Некрич. Мне он по моей просьбе купил автоответчик, предлагавшийся в нагрузку к оружию, – вещь по тем временам в Москве еще сравнительно редкую. Конечно, о том, что я каждый день жду звонка его бывшей жены и мне не дает покоя, что она может позвонить в мое отсутствие, я ему не сказал.
– Ответь мне честно, ты стрелять-то умеешь? – спросил я Некрича в баре, куда мы зашли передохнуть от жары.
– Плевое дело, научимся. – Он положил локти на стойку и небрежным тоном заказал виски со льдом, подмигнув официантке, – усталый ковбой с Дикого Запада, Буффало Билл проездом в Москве. Главное, ствол есть, это самое важное. Если есть ствол, все равно, как ты стреляешь, к тебе и так никто не сунется. Вся эта шушера, – он кивнул в сторону пяти или шести человек, сидевших в баре, – ствол на расстоянии чует, подсознательно, яйцами. Видишь, как сразу зашустрила, – сказал Некрич про поставившую перед нами два стакана официантку, очевидно, и ее расторопность приписывая магическому действию «ствола».
– Вон тому я всадил бы пулю прямо в брюхо. – Некрич показал на вошедшего в бар отдувающегося толстяка. – В такое не промахнешься.
К полным людям он испытывал классовую ненависть болезненно худого человека.
– Второй пулей я разбил бы эту пакость на стене. – Андрей отхлебнул виски, прищурился и, выставив вперед подбородок, сделал вид, что целится в направлении безвкусных настенных часов. – Третьим выстрелом я убью телевизор. – Он повернулся на крутящемся табурете к телеэкрану в углу бара, на котором плясала и пела какая-то эстрада.
После каждого глотка виски, целясь то одним, то другим глазом, Некрич намечал себе новую мишень. Разлетались вдребезги одна за другой расстрелянные с близкого расстояния разноцветные бутылки за стойкой, падали сбитые с крюков картины доморощенных сюрреалистов, сидевшие за столиками роняли прошитые пулями головы в тарелки с недоеденной пищей, цветочные горшки взрывались фонтанами земли, из расколотого аквариума хлестала вода, и на мокром полу, прилипая к нему плавниками, трепыхались золотые рыбки. Изображая выстрел, Некрич произносил себе под нос: «Дж. Дж. Дж.». Из всех, кто был в баре, он пощадил одну официантку, пожалев ее за родинку над губой – такую же, как у Ирины.
Звонок был не междугородным, поэтому я не ожидал, что в трубке раздастся Иринин голос. Значит, она уже вернулась. Голос был таким, точно она стоит возле аппарата на цыпочках, вытягиваясь как можно выше.
– Ты меня слышишь?
– Да-да, слышу! – В аппарате скрипело и шуршало, но не настолько, чтобы я не мог разобрать ее слов.
– Слышишь? Слышишь? – почему-то она никак не могла в это поверить.
– Я тебя отлично слышу.
– Они его убили…
– Кого? – спросил я, хотя сразу понял.
