Мадленка вскрикнула, но вряд ли что-то на свете могло остановить крестоносца теперь. Он выхватил мизерикордию, проскочил под мечом Августа, нанес ему молниеносный удар в бок, между застежками доспеха. Август закричал, и крестоносец поразил его кинжалом в шею.
Князь Яворский попытался воспользоваться мечом, но рыцарь вывернул ему руку и меч отнял, отшвырнув Августа от себя. Его противник тоже выхватил кинжал, но рыцарь полоснул его клинком по руке, и мизерикордия Августа упала на траву. Сам Август, получив еще одну рану, не мог больше стоять и повалился на землю.
— Убей меня! — прохрипел он. — Я жалкий трус, я умею только нападать из засады и бить беззащитных. Никто обо мне не пожалеет. Ну? Убей меня, я не хочу больше жить!
Епископ привстал с места. Князь Доминик кусал губы. Пан Кондрат, прибывший из Кракова, нахмурился. Август стоял на коленях, ожидая, когда разящий меч обрушится на его голову. Но неожиданно Боэмунд выронил оружие, схватился за грудь и упал. К нему подбежали: он лежал в глубоком обмороке.
Было ясно, что поединок продолжаться не может. Тяжелораненых противников унесли, разочарованные зрители стали расходиться. В небе собирались облака, и было похоже, что скоро начнет накрапывать дождь.
Мадленка вернулась в замок, стараясь ни на мгновение не упускать из виду носилки с крестоносцем. Его рука свешивалась через край, и с пальцев стекали капли крови. Не выдержав, Мадленка подошла ближе, взяла его руку и хотела переложить ее, но Боэмунд внезапно открыл глаза. Он улыбнулся ей и снова впал в забытье.
В замке ранеными занялся врач князя Доминика. Сначала он осмотрел Августа и объявил, что может ручаться за его жизнь. Крепкая миланская броня смягчила нанесенные удары, но оставались две колотые раны, нанесенные кинжалом, и их врач считал самыми опасными. Однако, если не произойдет сильного кровотечения, через десять дней молодой князь будет на ногах.
К Боэмунду врач заглянул позже, осмотрел его раны, перевязал их и объявил, что тот очень слаб и может не оправиться. Он посоветовал Мадленке молиться и ушел, оставив ее одну сидеть с крестоносцем.
Мадленка устроилась у окна и задумалась. Явилась ее горничная, и Мадленка послала ее за вином и едой. Горничная принесла то, о чем ее просили, поклонилась и поспешила удалиться. Изредка Мадленка подходила к постели, трогала руку раненого -она была сухая и почти ледяная, только у запястья ниточкой бился пульс. Мадленка раскрыла библию матери Евлалии и стала листать страницы. Снаружи бушевала гроза. В комнате сделалось почти темно, но Мадленка не решалась зажечь свечу. Вспышки молний выхватывали из мрака ее напряженное лицо и тонкие черты человека, лежащего на кровати.
Мадленка вспоминала, сопоставляла, делала выводы. Зарокотал гром, и одновременно скрипнула дверь. Мадленка схватила кинжал, с которым не расставалась, и вскочила с места.
Тсс, — шепнул Киприан, делая шаг вперед. — Это я.
— Киприан! Тебя не видели?
— Нет, кажется. Все на половине Августа, и потом, ты же видишь, какая гроза.
— Хорошо, что ты пришел. Ты должен мне помочь.
Солнце зашло за окоем, и стало совсем темно. Раненый на постели не шевелился. Мадленка почувствовала, что ее клонит ко сну. Она вздохнула и закрыла глаза.
Темная фигура скользнула к двери, за которой лежал раненый рыцарь. Изнутри не доносилось ни звука, и фигура, толкнув дверь и убедившись, что та заперта изнутри, поплыла дальше по коридору, пока не слилась с полумраком.
Мадленка ущипнула себя. Нельзя спать, нельзя! Она зевнула — — и постаралась задержать дыхание. В комнате кто-то был.
Разумеется, никто не мог войти сюда — — окно слишком узко, а дверь заперта на засов — но ведь есть еще стены, и есть люди, которые умеют проходить сквозь них, особенно при наличии потайных ходов. Как бесшумно движется этот кто-то, но даже если бы он уподобился тени, все равно остается запах, исходящий от него. Запах напряжения, запах опасности, запах страха. Все ближе и ближе, все ближе и ближе…
— Ргав! — зарычала Мадленка и отскочила в сторону.
Послышался слабый женский вскрик. Молния распорола тьму. Мадленка на ощупь распахнула сундук и извлекла из него припасенную загодя лампаду.
— Панна Анджелика! Никак заблудились? Литвинка, закутанная в черный плащ, замерла на месте. Правая ее рука сделала невидимое движение, будто пряча какой-то предмет, который Мадленка не должна была видеть. Предмет, наделенный острым лезвием, встречи с которым не выдержит ни одно человеческое сердце.
— Как это мило, — промурлыкала Мадленка, — что вы зашли проведать меня. И Ольгерда, конечно.
Ноздри литвинки дрогнули, но в следующее мгновение она уже улыбалась самой любезной улыбкой.
— Ах, как это глупо, — сказала она непринужденно. — Ты догадалась? Маленькая замарашка, а такая умная. Или он сам тебе сказал?,
— Мне больше нравится имя Боэмунд, — отозвалась Мадленка.
Литвинка вздернула голову.
