Теперь-то он точно в аду, где ему самое место.
Мадленка вовсе не была в этом уверена, однако же задала следующий вопрос:
— А зачем он это сделал? Зачем взял замок и истребил всех его жителей?
— Не знаю, — проворчал Август, поднимаясь с места. — Довольно и того, что этот замок мешал крестоносцам. Вот они и разрушили его. Много ли нужно бешеной собаке, чтобы лишний раз взбеситься? Кстати, завтра мы отправляемся на поиски тел. Епископ настоял. Панна Соболевская поведет нас туда, где убили настоятельницу, а мы с тобой — туда, где валяются наши рыцари. Скажешь Дезидерию, чтобы он определил тебе хорошего коня. В седле-то держаться умеешь?
— Я? — обиделась Мадленка. — Да я кого хочешь на лошади обскачу!
— И слава богу. Сразу видно, в своем монастыре ты не только молитвы читал!
Князь Август удалился, а Мадленка осталась сидеть за столом. Неожиданно она схватила кубок, припала к нему и, допив вино, вытерла рот рукавом.
Так-так. Держись, самозванка! Ну, явишься ты на место, а тел-то там больше нету. Все под курганом лежат, честь по чести. Мадленка прищелкнула пальцами и рассмеялась. И что ты будешь делать, дерзкая рожа, похитительница чужого имени? Что? Что?
Не-ет, такое зрелище нельзя пропустить. И тут на чело Мадленки набежал туман.
Синеглазый! Вот уж не везет так не везет. Ведь когда они заявятся туда, никакого рыцаря с выклеванными глазами там не окажется, потому как Мадленка сама помогла ему убраться восвояси. Лже-Михал даже поежился.
А! Она скажет, что не все крестоносцы были убиты. Скажем, двум кнехтам удалось бежать. Потом им стало стыдно, они вернулись и забрали тело своего командира, и не только тело, но и знамя впридачу. Негоже терять знамя на поле битвы, это всякий знает. Вот так, и попробуйте уличить во лжи Михала Краковского, что из монастыря святого Евстахия.
Надвигался вечер. Три фигуры в засыпающем замке склонились над потухающими угольями.
Шипящий старческий голос выводил:
— Живой придет из страны мертвых… Живой уйдет к живому мертвецу — но не отступится. Вижу опасность, великую опасность… Горе нам, горе! Неуязвим наш враг, не страшны ему ни вода, ни меч, ни веревка, ни козни человеческие. От всех ушел, к себе на похороны пришел. Горе нам, горе!
— Он умрет? — прошелестел второй голос. Настойчивый, тихий, западающий в душу.
— Ничего не вижу… Ничего не слышу. А! Вот! Берегись тех, кто тебе ближе всего! Берегись тех, за кого и душу не жаль положить! Предательство вижу. Двое сплотятся против нас: живой мертвец и мертвый живой.
— Вздор, — твердо сказал третий голос. И еще раз повторил: — Вздор.
— Будь осторожен… Вот они, вот они! Я вижу их. Они смеются, взгляни… Они смеются над нами! Я слышу смех победивших богов.
На следующее утро Дезидерий ни свет ни заря поднял Мадленку, с трудом отыскавшую себе место для ночлега в какой-то каморке с хламом. В замках того времени размещалось одновременно столько народу, что места на всех постоянно не хватало, и в некоторых средневековых рассказах можно прочесть, как люди запросто укладывались спать по три-четыре человека в одну кровать, не видя в этом ничего зазорного. По вполне понятным причинам Мадленка, однако же, предпочитала оставаться одна и устроила себе вполне приличное ложе из груды старого тряпья. Спала она не раздеваясь, а меч на всякий случай держала поблизости, чтобы он был под рукой.
Ночью, впрочем, ничего особенного не произошло; возможно, что где-то в других местах покушались на чужую жизнь, разбойничали и злоумышляли, однако здесь Мадленка, похоже, никого не интересовала, что ее порядком обрадовало. Утром она едва успела перекусить, когда князь Доминик приказал садиться в седло. Лошадь у Мадленки оказалась вполне сносная — гнедая, спокойная нравом и уже порядочно отмахавшая на своем веку.
Весь отряд, отправлявшийся на поиски тел матери Евлалии и убитых крестоносцев, насчитывал около двадцати человек, не считая слуг. Все были вооружены — не потому, что напрашивались на стычку, а потому, что в описываемое время каждый старался своими силами обеспечить собственную безопасность.
Возглавляли отряд князь Доминик и его человек по имени Петр из Познани. Это был суровый, замкнутый мужчина уже не первой молодости с черными волосами, серебрящимися у висков, и плохо зарубцевавшимся шрамом наискось через всю левую щеку, полученным в какой-то из многочисленных битв. Среди шляхтичей он слыл одним из самых искусных воинов и, судя по бытовавшим о нем рассказам, вполне заслужил свою репутацию. Твердая рука и золотое сердце — так определил его всезнающий Дезидерий; господину своему, князю Доминику, он был предан безгранично. Говорил Петр резко и отрывисто и, видимо, принадлежал к тем людям, которые не любят повторять свои слова дважды.
