Тут ее зашатало так сильно, что она едва не рухнула. Сидя, она попыталась опереться левой ладонью о землю, но от этого простого движения Мадленку пронзила такая боль, что она закричала. Разодрав рукав зубами и ногтями, девушка осмотрела руку и пришла к выводу, что та либо сломана, либо вывихнута. Рыжеватые пряди волос в беспорядке свешивались Мадленке на лицо, и она не успевала отводить их назад.
— Боже… Боже… — простонала она несколько раз. Клен зашумел листвой. Муравьи все так же деловито сновали по старому стволу.
Мадленка рывком вскочила на ноги и, шатаясь, простояла так несколько мгновений. В шее, когда она резко дернула головой, что-то хрустнуло, но в целом девушка чувствовала себя не худшим образом. Ноги, похоже, были целы, позвоночник — тоже, но ребра с правой стороны сильно ныли, и каждый вдох давался Мадленке с болью. Вдобавок ее мутило, и перед глазами то и дело повисала траурная пелена.
— Михал! — слабо крикнула Мадленка. — Кто-нибудь!
В десятке шагов от нее показался здоровенный — с пол-локтя величиной — серый еж. Сопя, он полз на Мадленку, тыкаясь носом в землю.
— Христиане! — крикнула Мадленка, на этот раз громче и увереннее. — Мать Евлалия! Эй!
Еж фыркнул, с опаской поглядел на огромную растрепанную фигуру и пустился наутек — только шуршали под лапками прошлогодние палые листья.
— Ежик, милый, — простонала Мадленка. Но он уже скрылся, и леденящее душу одиночество со всех сторон обступило ее.
Мадленке хотелось плакать, но она стиснула зубы, тыльной стороной руки стерла кровь с лица и на неверных ногах, зигзагами пошла вперед. В глазах порой становилось совсем темно, хотя ночь еще не наступила. Высоко в кронах деревьев переговаривались птицы.
Мадленка наконец сообразила, что движется не туда, куда надо. Следовало прежде всего выбраться на дорогу, и она, высмотрев местечко поудобнее, стала карабкаться по откосу вверх. Ноги разъезжались, раз или два она чуть не упала, но все же усердие ее было вознаграждено — она выбралась-таки наверх и смогла наконец перевести дух.
Оставались сущие пустяки. Мадленка отыскала глазами тот самый клен, решительно двинулась к нему и, как учил дедушка, со всего маху врезалась в дерево вывихнутым плечом.
Мадленка истошно взвыла и, обессилев, сползла по стволу на землю. Пот обильно оросил виски, но своей цели она все же достигла: рука встала на место — в этом она убедилась, подвигав ею туда и сюда. Однако сердце колотилось так ожесточенно, так яростно, что на мгновение Мадленка даже испугалась, закрыла глаза и некоторое время дышала, прислушиваясь к глухому стуку в своей груди. Ветерок овевал ее лицо, и ей стало немного легче. Она разлепила веки и с усилием поднялась на ноги.
На дороге никого не было. Ни матери-настоятельницы, ни слуг, ни возниц, ни Михала. Никого. Никого.
Ей пришло в голову, что они забыли ее здесь, и тогда ей стало страшно, так страшно, как, наверное, не было еще никогда в жизни, даже когда она в возрасте четырех лет упала в колодец. Но страх скоро прошел; ведь Мадленка знала, что она — хорошая, что Богу это отлично известно и что именно по-этому он не допустит, чтобы с нею обошлись несправедливо. Значит…
Мадленка не успела ни до чего додуматься. Она увидела в траве что-то знакомое — коричневый переплет небольшой книжки — и узнала библию матери-настоятельницы. Это немного подбодрило Мадленку. Она подняла книжку, бережно отряхнула ее и, прижав к груди, шагнула на дорогу.
Как и все дороги того времени, это была простая утоптанная колея, и Мадленка, хоть и мало была искушена в подобных делах, без труда узнала следы повозок, груженных ее вещами — обод колеса глубже вдавливался в почву — и следы возка, более узкого в оси. Земля вокруг была изрыта копытами коней, и неожиданно перед глазами Мадленки предстало видение — клинки, на лезвиях которых играло солнце, и рвущиеся отовсюду всадники.
Она совсем забыла, что на ее спутников напали, а раз так… Возможно, что их люди сумели постоять за себя, но в пылу схватки забыли о ней. Это ничего; они вернутся, обязательно вернутся, ведь она, Магдалена Мария Соболевская — не какая-нибудь там простая барышня, нет, ее отец — шляхтич, и принадлежит она к благородному и всеми уважаемому роду. Мадленка надменно вскинула голову, так, что даже шея вновь напомнила о себе болью, и, охнув, схватилась за затылок. Ничего, главное — не терять достоинства, что бы ни произошло.
Главное — сохранять присутствие духа, даже если увидишь такое пятно — красное? рыжее? бурое? — на траве по ту сторону дороги. И в самом деле, пятно, не игра теней в летних сумерках; более того, оно влажное и даже немного поблескивает. Мадленка поколебалась, потом пересекла колею и присела на корточки перед пятном.
Нет, она не обманывалась по поводу того, что бы это могло быть; но хорошо бы только знать наверняка, чья это кровь, врага или, может быть, кого-то из своих. Выяснить это можно было только одним способом. Мадленка закусила губу, вскочила и, вернувшись на колею, зашагала по следам, оставленным их караваном.
