Рыжее чудовище, похоже, преспокойно спало; во всяком случае, до мыши доносилось его мерное (и ужасно громкое, ведь у пугливых мышей такой чуткий слух) сопение. Мышь побегала по холодному гладкому полу, принюхиваясь, но в комнате не было ни намека на что-либо съестное. Разочарованная мышь собралась уже вернуться к себе в нору, как вдруг по полу потянуло ужасным сквозняком. Мышь испуганно пискнула и поспешно нырнула под кровать, успев, однако, заметить, как часть стены напротив кровати отъехала в сторону. Как и все замки того времени, Мальборк был пронизан системой тайных ходов, о существовании которых знали, однако, лишь очень немногие.
Чудовище, показавшееся в проеме, старалось ступать тихо, но если бы мышь обладала чувством юмора, ей наверняка показались бы смешными его попытки остаться незамеченным. По мышиным меркам, оно грохотало так, что его услышал бы и глухой; но человеческое ухо не столь привередливо, и мы сказали бы, что неизвестный ступал практически бесшумно.
Он не принес с собой лампы, и в слабом свете звезд было решительно невозможно установить его личность. Под мышкой ночной гость нес что-то мягкое, возможно, обыкновенную подушку.
Дрожа — то ли от страха, то ли от любопытства — мышь высунулась из-под кровати, но смогла разглядеть только сапоги, а дальше все терялось во мраке. Неизвестный взял подушку обеими руками и подкрался к изголовью кровати, на которой спало рыжее чудовище.
Мышь пискнула и юркнула обратно в нору, но все-таки успела услышать, как чудовище заворочалось и забормотало во сне, тяжко вздыхая. Потом все смолкло, и наступила тишина; слышалось только дыхание спящего и другого, того, кто пришел по тайному ходу.
Наконец гость стал медленно отступать, унося с собой подушку. Луна вышла из-за облаков и заглянула в окошко. Мадленка повернулась на бок, на мгновение открыла глаза, и ей показалось, что она видит сосредоточенное и спокойное лицо синеглазого, висящее где-то бесконечно высоко над нею.
— Господи, какой кошмар, — простонала Мадленка и поскорее закрыла глаза.
— Слава богу, ты еще жив! — такими словами приветствовал Филибер «Мишеля» на следующее утро, когда тот, заспанный и недовольный, вышел наконец из своих покоев. — Пойдем, Мишель, у меня есть план, как все уладить.
— Я еще ничего не ел, — проворчал «Мишель», привыкший к тому же с недоверием относиться ко всем плодам умственной деятельности анжуйца.
— Послушай, — сказал Филибер, запихивая Мадленку в какой-то уголок и не давая ей времени опомниться, — вчера ты нанес Боэмунду серьезное оскорбление, и я ночью глаз не сомкнул, не чая, как вас помирить.
— Я тоже плохо спал, — признался «Мишель», зевая во весь рот, — мне даже почудилось, что я видел этого чертова крестоносца в своей комнате. Но дверь была крепко заперта.
— Да ну? — ужаснулся Филибер. — Нет, если бы он хотел тебя прирезать, то ты был бы уже мертв. Это был только сон!
Ты меня утешил, — проворчала Мадленка. — Может, пойдем все-таки поедим чего-нибудь?
— Понимаешь, — говорил Филибер в трапезной минут двадцать спустя, жуя холодную телятину и запивая ее вином, — я с ним дружу, потому что врагом его иметь еще накладнее, а я себе тоже не враг, Мишель.
— Угу, — рассеянно подтвердил рыжий отрок, кивая огненной головой.
Филибер тяжело вздохнул.
Тебе придется попросить у него прощения, Мишель. Другого выхода нет.
— Мне? — подскочила Мадленка. — Ни за что!
— Послушай, — почти со слезами сказал Филибер, — он храбрый рыцарь, Мишель, и он лучше меня, а когда я это говорю, это что-то да значит. Не связывайся с ним!
— Я не буду… — начала Мадленка возмущенно — и в это мгновение, как на грех, в трапезную вошел Боэмунд фон Мейссен. Увидев ненавистного синеглазого, Мадленка отчаянно закашлялась, и Филибер, очевидно, из лучших побуждений, с размаху шлепнул ее ладонью по спине. У Мадленки возникло чувство, будто позвоночник ее отлетел к желудку, после чего развалился на мелкие куски. Кашлять она, впрочем, перестала. Филибер оставил ее и обернулся к Боэмунду, улыбаясь широченной, в полрожи, и, увы, безнадежно фальшивой улыбкой.
— А мы как раз о тебе говорили! — сказал анжуец радостно, пихая «Мишеля» локтем в бок.
— И зря, — отрезал синеглазый и, не удостоив взглядом Мадленку, скрылся в другую дверь.
— Он всегда был такой бешеный? — проворчала Мадленка, потирая бок, который болел ужасно.
— Он-то? — Филибер подумал, удивленно вскинув брови. — Нет. После плена он сильно изменился. Ты не представляешь, там с ним обращались хуже, чем с рабом.
«Так ему и надо», — подумала Мадленка мстительно.
