Он хотел уйти, но Боэмунд загородил ему дорогу. Епископ непонимающе смотрел на него.
— Мои двести флоринов, — с завидным хладнокровием попросил Боэмунд.
Епископ, словно боясь заразиться, поспешно всунул ему в руку тяжелый кошель.
— Можете забирать его, если он вам так дорог, — предложил крестоносец с легкой издевкой в голосе.
— Нет, — резко сказал епископ, — но я буду благодарен вам, сын мой, если вы похороните этого несчастного по-христиански.
— Все, что вы пожелаете, — сказал Боэмунд ему вслед и вместе с рыцарями покинул укрепления.
Мадленка была разочарована. Она знала, что епископ Флориан стар и немощен, но он оказался еще и дураком, а это уже было обидно для ее самолюбия. Что хорошего в том, чтобы обмануть простофилю? Мадленка подошла к тому месту, где стоял Флориан, и, перегнувшись через край, поглядела на повешенного. Кровь отхлынула от ее щек. На мертвом литовце, изуродованном разложением до неузнаваемости, была ее одежда, та самая, в которой она явилась в Мальборк.
«Так вот зачем он вызвал Альберта!»
Епископ Флориан и его люди уехали тем же вечером, а Мадленка, чувствуя себя избавленной от страшной опасности, нависшей над ней, отправилась — на этот раз по своей воле — поблагодарить Боэмунда.
— Мне жаль, рыцарь, — сказала она, что тебе пришлось солгать из-за меня.
— Солгать? — удивился Боэмунд.
Тут настал черед Мадленки удивляться.
— Да, ведь та страшная клятва… Синеглазый запрокинул голову и звонко расхохотался.
— А, вот ты о чем! Нет, с моей душой все будет в порядке, по крайней мере, я надеюсь на это.
— Но как же так? — пролепетала Мадленка, теряясь.
— Я поклялся на распятии, — сказал Боэмунд, усмехаясь, — что велел тебя повесить, помнишь? И это действительно так, Михал; но я ведь не клялся, что тебя повесили.
Мадленка открыла рот, не зная, что сказать. Восхищение ее разрослось до размеров сверхъестественного, необыкновенного обожания. Это было какое-то прямо-таки византийское коварство, еще хлеще, чем клятва Изольды, которая всю жизнь обманывала мужа с Тристаном и должна была присягнуть, что у нее никогда никого не было, кроме законного супруга, короля Марка; и вот на глазах у всей свиты она заставляет переодетого нищим Тристана перенести ее на руках вброд через реку, после чего спокойненько клянется небом и землей, что никто никогда не держал ее в своих объятьях, кроме мужа и этого жалкого бродяги, которого все только что видели…
— Не родился еще тот человек, ради которого я бы поступился своей бессмертной душой, — холодно сказал Боэмунд, глядя на нее в упор.
Мадленка не нашлась что ответить, только отвесила ему низкий — в пояс — поклон и поторопилась исчезнуть, а то — как знать — вдруг у непредсказуемого крестоносца переменится настроение и он захочет вывесить ее на всеобщее обозрение рядом с литовским лазутчиком. Мадленку такой поворот событий никак не устраивал.
Впрочем, самое большое потрясение ждало ее впереди. Вечером, когда она помогла Филиберу нарядиться к очередной исповеди и вернулась к себе, она, заперев дверь, не сразу сообразила, что в комнате есть кто-то еще. И этот кто-то ринулся на нее.
Чья-то рука зажала ей рот, другая рука обшарила ее сверху донизу сквозь одежду и швырнула на постель. Мадленка вспомнила, что с другой стороны кровати лежит филиберов короткий меч, и нагнулась за ним, но ее оттащили назад и бросили, теперь уже на пол. Тихий спокойный голос произнес:
— Так я и думал.
Зажглась свеча, и Мадленка, ежась, взглянула на человека, вызвышавшегося над ней. Ничего нового, признаться, она в нем не увидела.
— Ну, — сказал комтур Боэмунд фон Мейссен, глядя на Мадленку своими глазами, которые были уже не синими и не зелеными, а совсем не понять какими, — так кто же вы на самом деле, барышня?
Задыхаясь от унижения, Мадленка смотрела на крестоносца, мечтая разорвать его на части или на худой конец выцарапать ему ногтями глаза. Синеглазый же был спокоен как никогда.
— И все-таки я был прав, — объявил он. — Какой из тебя, к дьяволу, оруженосец!
Такой же, как из крестоносца пресвятая дева, — не осталась в долгу Мадленка.
— Неплохо сказано, — усмехнулся Боэмунд, — но ты еще не ответила на мой вопрос, а именно: кто ты такая, откуда взялась и что здесь делаешь.
Мадленка была от природы отважна, но под изучающим взором этих холодных фиалковых глаз ей совершенно расхотелось шутить.
— Если ты пообещаешь никому не говорить… — начала она.
— Все зависит от того, что ты мне скажешь, — сказал фон Мейссен, пожимая плечами. — Итак?
— Хорошо, — угрюмо сказала Мадленка, — будь по-твоему. Я Магдалена Мария Соболевская.
Она попыталась прочесть что-либо в лице крестоносца, но Боэмунд ничем не обнаружил своего удивления.
— Любопытно, — сказал он. — Ну, что ты там еще выдумала?
— Я не выдумала! — вспылила Мадленка. — Это я и есть!
— Час от часу не легче, — проворчал Боэмунд. — Стало быть, все, что ты нам рассказала — ложь?
