Вопрос о собаке и дереве поначалу поставил ее в тупик, но она скоро нашлась.
— Собака может помочиться на дерево, а дерево может свалиться на собаку и раздавить ее, — заявила она. — Для этого ума не надо.
Епископ посмеялся и сказал, что вопрос бессмысленный, поэтому ответа на него быть не может. С солнцем Мадленка тоже попала впросак: когда она, не задумываясь, ответила, что оно светит ярче свечи, ей заметили, что солнце создано богом, а свеча — человеком, и поэтому эти вещи нельзя сравнивать, так же как собаку и дерево.
— И все равно, — отрезала Мадленка, — ничто не убедит меня в том, что свеча может быть ярче солнца, даже когда оно скрыто тучами.
Но она чувствовала, что проигрывает, что недалек тот день, когда эти хитрые, зловредные люди вконец запутают ее, и мало-помалу приходила в отчаяние.
В четверг епископ Флориан куда-то уехал, и Мадленка была рада, что ей не надо никуда идти. Неожиданно к ней зашел Август, и при виде его Мадленка почувствовала, как остатки ее хорошего настроения мигом улетучились.
— Мне нечего тебе сказать, — заявила она ему.
— А мне есть что сказать тебе, — возразил он. — Или ты забыла, что я сделал для тебя?
— Сломал мне нос, — мрачно сказала Мадленка, все еще оплакивавшая свой курносый маленький носик.
— Нет. Я не об этом. Я же видел, как ты пыталась вытащить кинжал.
«Вот, начинается», — мрачно подумала Мадленка. Дед говаривал, что если уж вам напоминают о благодарности, значит, пришли содрать с вас три шкуры.
— Так зачем ты солгал им? — просто спросила она. — Мог бы не утруждаться.
Август глубоко вздохнул. Он волновался, но Мадленка не понимала, отчего это вдруг.
— Если бы я сказал им об этом снова, тебя бы уже ничто не спасло, пойми! — Он явно говорил искренне. — Я не думаю, что это сделала ты. Мне кажется, это могла сделать Эдита Безумная или кто-то еще…
Так найди его! — прошипела Мадленка ему в лицо. — Найди этого кого-то. Чего ты ждешь? Ведь это была твоя мать!
Она отошла от него и стала у окна. Снаружи ворковали голуби.
Ты не понимаешь, — промолвил он после тяжелой паузы. — Здесь, при дворе, никто не верит тебе. Все считают, что это сделала ты.
— Если язычники не верят в бога, это что же, значит, что его нет? — отрезала Мадленка. — А ведь их гораздо больше, чем придворных у князя Диковского.
— Эк куда тебя занесло, — устало промолвил Август. — Слишком много в тебе гордыни, вот что.
— Я мою гордыню никому не предлагаю. — Обернувшись к нему, Мадленка смотрела на него совершенно по-собачьи. — Все меня ненавидят, на меня клевещут, а у меня связаны руки. Хочешь меня пинать, так бей. Не ты первый, не ты последний.
— Я тебе не враг, — пробормотал Август, теряясь все больше и больше. — Не враг, понимаешь? А совсем наоборот.
До Мадленки не сразу дошло, каким тоном это сказано и что, в сущности, означают эти слова. Конечно, она всегда мечтала о том, как рыцарь, похожий на Тристана, будет признаваться ей в любви, а она станет внимать ему, как прекрасная Изольда (та тоже была рыжая, между прочим!), но обстоятельства, черт побери, были выбраны явно неподходящие, да и рыцарь — сопливый мальчишка — подкачал. Откровенно говоря, ее могли тронуть только признания единственного человека в мире, но Август, увы, не был этим человеком.
Ты мне в сердце запала, вот что, — объявил Август, ободренный ее молчанием. — Как заноза, понимаешь? Когда я тебя в Каменках увидел в твоем настоящем обличье.
Мадленка почувствовала, как у нее загорелись уши. «Ну да, и сразу же под юбку полез… Тоже мне, шляхтич! Даже Боэмунд не стал меня при всех унижать, — хотя и мог бы, с его-то нравом».
— Щека не болит? — сухо спросила она.
Август мучительно покраснел. Царапины на его лице еще не затянулись до конца.
— Я предлагаю тебе помощь, — сказал он, — а тебе бы только посмеяться надо мной. А что, если я всю правду судьям расскажу?
Это было мало того что по-детски, но еще и совсем некрасиво. Мадленка села в кресле, закинула ногу за ногу и расправила складки юбки на колене.
Тогда я горло себе перережу, — сказала она самым беспечным тоном. — Думаешь, я предпочту гнить заживо в монастырском подземелье? Я не заслужила этого, а на тебе грех будет висеть неискупимый. Вот так-то.
— Ты мне не веришь? — с горечью спросил он. — Не веришь, что я хочу тебя спасти? Я даже к дяде ходил за тебя хлопотать. — Мадленка ничего не ответила. — Если ты признаешь, что была не в себе, тебя заставят покаяться в обители, может, год, может, два, а затем я тебя заберу. И монахиням заплачу, конечно, чтобы они над тобой не измывались.
