Прибывши на место возблагодарил кот-демон судьбу, что родился не в рубашке, а в шубе. Попытались местные бандюги с него если не семь, то хоть одну шкуру содрать. Тут он и показал им что такое разъяренный тигр, долго еще воры к расцарапанным рожам снег прикладывали. Заимел кот-демон авторитет, но от трудностей это не избавило. Испил свою чашу до дна, едва не захлебнулся. Был и лесорубом и кашеваром, уборщиком, прачкой, лошадью, мишенью, пугалом, щеткой для обуви, пока не осел в санчасти истопником. Попал на это райское место благодаря изумительному своему баритону, знанию многих народных песен и благосклонности начальницы, очарованной его голосом. В санчасти довольно неплохо кантовался он до 1941 года, пока не забрали его в добровольцы. На фронт снова не попал по причине наличия хвоста и ненадежного цвета. Послан был смазчиком в полк истребителей. С протирочным материалом было трудно, а у парня такая шуба. Впрочем шубу он берег, научился пить не разведенный спирт, жарить картошку на солидоле и заваривать чай обтирочными концами. Осенью 1944 был демобилизован с формулировкой «опасен в работе». Так пропитался ГСМами, что в любой момент мог самовоспламениться с большой опасностью для окружающей живой силы и техники. Вернулся когда домой, то дома не нашел. Тот же гад-сосед распродал все от крыши до пола. Не став ругаться из-за боязни воспламениться, пошел кот-демон к реке, в которой и просидел три дня, несмотря на холод. Отмокал. Сам отмок, очистился, но речку загрязнил до полного исчезновения пескарей и раков. Водяные несколько лет потом от аллергии страдали, жалобы писали в Верхнедемонское упраление и горисполком. Хотели кота-демона штрафовать да оказалось невозможно по причине полного отсутствия какого либо имущества у него. Это новая манера его поведения была. Уразумел он, что не под силу бороться с судьбой и отражать ее удары. Но можно обезболить удары эти. Судьба больно бьет, когда отнимает что-то ценное, а если нет ничего, то попробуй достань человека, все равно ему. Решил кот-демон опроститься, жить бедно и кисло, чтобы в случае чего жалеть было не о чем. Выстроил себе хатку-завалюшку, нарубил лозы и занялся плетением корзин на продажу, чем и зарабатывал себе на пропитание. Жил тихо и скромно ни на что не надеялся, ничего не ждал, ни жизни, ни смерти, а только хлеба насущного да молока по праздникам. Мало кто его в городе помнил, а он и подавно от лишений сибирских все забыл. Поговаривали даже, что поотмораживал на северных морозах себе разное, оттого дескать и к женскому полу необычайно равнодушен стал. Но это врали, все-таки кот-демон, а не раззява. Просто дамочки это наипервейшая вещь, о чем жалеешь и за что на судьбу обижаешься. Этой слабины давать судьбе не хотел и вел жизнь аскетическую. Плел корзины, на базар носил, рыбку ловил дюже пахнущую керосином, козу держал для молока, но большего обимуществления не допускал. На досуге спал, думал о глубине мирового океана, пытался выколдовать себе лодку, хотя бы двухместную, для философических прогулок местами, где плавал когда то сам Чехов. Пока не удавалось. Зато двух воров, залезших спьяна в его хибару, обработал на славу. Одного превратил в колбаску, другого в городской водопровод. Но что может получиться путное из вора? Понятное дело ничего. С тех пор колбаса в городе стала серого цвета и угрожающего запаха, а водопровод все время прорывало, пока в 2004 году начальство не разрушило колдовство своим указом «Об упразднении водопровода за отсутствием средств и населения». Колбаса вышла из употребления по тем же причинам, но ранее и была успешно заменена лебедой.
Но демократия и правовое государство были еще в далеком будущем и никак кота-демона не касались. Жизнь его текла тихо как река, так же была чуть отравлена каждодневной борьбой за существование, из которой и он выходил победителем. Ждал новых репрессий и гонений, был готов к ним. В целях духовного развития пробовал писать стихи, для чего ходил в городской парк за вдохновением. Там едва вырвался из рук хулиганов, хотевших сдать его на мыловарню. После этого от поэзии отошел, к прозе не пришел, отдавая предпочтение в искусстве царапанью различных картин когтями. Неизвестно как долго продолжалась бы эта идиллия, если бы на горизонте не появилось нечто, перевернувшее, взбурлившее жизнь кота-демона. Это нечто потрясло его больше, чем пушки Николая Хребто и лагерные крысы с медведя величиной. Он был повержен, он слушал и повиновался.