Не было пока что ни настоящего веселья, ни многолюдства – время стояло раннее. Для всех без исключения забав, в том числе и литробола. Так что они покуривали, лениво травили анекдоты и столь же лениво гадали, кончится сегодняшний вечер на танцплощадке дракой или нет. Особой необходимости в махаловке сегодня вроде и не было, да и девочек снимать не собирались – вечер должен был завершиться не самым скучным мероприятием под названием «Бабушкин гарем», понятным, в отличие от многих других, только посвященным – им да Лорке. Ну и еще, конечно, бабушке Стюре. Однако махаловка сплошь и рядом возникает помимо твоего собственного желания – просто потому, что так карта легла. Так что ничего не стоило загадывать наперед.
С утра все трое уже исполнили свой гражданский долг – дружненько заявились в горотдел и рассказали, как вчера стояли на страже социалистической законности. Главная сложность была – ни словечком не упомянуть о боевом трофее Доцента – посадить не посадили бы, если сажать за такую мелочь, Аюкан останется вовсе без молодежи, но отобрали бы, сто процентов. Проблема решилась просто: они, оказалось, пришли раньше, чем гражданочка потерпевшая, и, отозвав ее в сторонку от крыльца, душевно попросили о ножике не упоминать вообще. Не было никакого ножика. Девчонка оказалась свойская и просьбу выполнила. Скорее всего, сама в своем районе хороводилась с такими же, как они, и жизнь понимала. Сенька даже попробовал подбить к ней клинья, но она отшила вежливо и необидно – сказала, что постоянный парень у нее есть.
– Оба! – сказал Доцент. – Карпуха прется.
Все посмотрели в ту сторону. Действительно, от магазина своей уверенно-хозяйской походочкой неторопливо шагал Карпухин, как всегда, напустив на себя вид провидца, умеющего видеть в землю на метр в глубину.
– А ведь и к нам сейчас прилипнет, – сказал Батуала. – Чижик говорил, он с утра крутится насчет киоска: мол, не слышал ли кто чего. Как будто кто ему скажет, даже если знает… Точно, свернул…
– Гениальная идея в голову стукнула, – сказал Доцент. – А давайте-ка сейчас ему изобразим в три глотки что-нибудь страшно идейное. Спорнем, не докопается? Не будет идейной песне мешать. Мелкая подлянка, да крупной же ему не устроишь…
– Идея, – кивнул Батуала. – Только что ему такое изобразить?
– «Интернационал», – предложил Сенька.
– Не, – сказал Доцент. – Еще политику пришьет, дискредитацию гимна или еще что…
– Когда это он политику шил? Времена не те.
– А ты слова помнишь?
– Да нет. Первый куплет, и то, по-моему, не целиком.
– Вот… пионерское что-нибудь забацать – самим будет неудобно, скажут, вовсе уж нажралась кодла, пионерские песни поет…
– Шевелим мозгами, вот-вот подойдет, змей…
– О! – Доцент поднял палец. – «Бухенвальдский набат». Вот тут уж все должны помнить худо-бедно. Общегородской смотр художественной самодеятельности помните? В семидесятом, к Победе?
– Кто ж его забудет, – хмуро сказал Батуала. – Три недели репетициями да спевками мучили. Аукнулись нам тогда пятерочки по пению.
Они фыркнули дружно. Действительно, аукнулись. Доцента с Батуалой поставили не в последний ряд, где при известном умении можно сачковать и только открывать рот, а в первый, где не отвертишься. Сенька вообще угодил в запевалы, и ему с самых первых репетиций пришлось труднее всех. А место они заняли только третье, как их ни муштровали.
– Заметано. Вполне даже идейно получится. Сейчас, сейчас… пусть до газгольдеров дойдет… И с душой, с комсомольским задором!
Первые аккорды, резкие, отрывистые, зазвучали аккурат тогда, когда Карпухин оказался у газгольдеров. Все трое старательно притворялись, что вовсе не замечают ни его, ни всего окружающего. С абсолютно серьезными лицами урезали:
Карпухин, оказавшись возле них, и в самом деле не делал никаких попыток прервать концерт художественной самодеятельности. Стоял и слушал с непонятным выражением лица. А они старались, выходя на нешуточный пафос:
Понемногу они и сами увлеклись резким ритмом, чуть ли не орали самозабвенно:
