– Бернардо, в вашем доме гость, но вы так недоброжелательны, – закричала я, чтобы его люди тоже могли слышать. – В моей комнате нет уборной и колокольчика, чтобы вызвать экономку. Пришлось импровизировать, – посмотрев на три трупа, что лежали на газоне, пачкая зелень кровью. – Как думаете, если я буду убивать по несколько ваших солдат, через сколько вы разоритесь?
Ветер снова подул, мочевой пузырь застонал, причиняя боль.
– Витэлия, уже поздно, прекрати хулиганить, нас могут услышать соседи, – негромко ответил Бернардо, разворачиваясь, собираясь уходить.
Кажется, на него это происшествие никак не повлияло.
– Сядьте со мной за стол переговоров, побудьте мужчиной хоть раз в жизни!
– С женщиной? Никогда! – отмахнувшись, он ушел.
В каком веке он жил, этот надменный старик? Кем он себя возомнил? Женщины для него – лишь докучливые блохи, вечно путающиеся под ногами, существа без права голоса.
Мое возмущение было настолько велико, что я не заметила, как Марко приблизился ко мне почти вплотную.
– Хочешь фору, чтобы побегать по участку, пока один из них не выстрелит в тебя?
Прищурившись, разглядывая его довольное лицо. Он представлял меня, залитую кровью, и, кажется, его это возбуждало.
– Мне нужно в туалет, Марко.
– Это все?
Положив руку на больное плечо, с силой сжав, направляя в сторону дома. Застонав, закусив щеку, пытаясь игнорировать боль.
– Предаться ласкам своего мужа и обнять дочь.
– Второе желание не такое призрачное, как тебе кажется, vendetta. Наши парни с радостью исполнят его.
Развернув меня к двери, я закатила глаза от услышанного. Говоря о парнях, скорее всего, ночью ему снились мокрые сны, в которых он страстно желал нашего соития. Всем мужчинам нравятся гордые сучки. Такой меня видел Марко, для Кристиано я всегда была гордой королевой. Его королевой.
Ничего не ответив, проходя внутрь, поднимая крышку унитаза.
– Можешь почистить зубы, пусть это будет мой подарок на новоселье, – подмигивая, закрывая дверь.
Прошло ещё два дня, меня водили в туалет два раза в день. Из еды мне приносили бутылку воды и подгоревшую яичницу, единственный прием пищи за сутки. Солдаты, заходившие ко мне, были тщательно обезоружены во избежание еще нескольких смертей. Бернардо не явился на переговоры, Марко тоже пропал. Дни тянулись мучительно долго. Плечо ныло, превращая ночи в пытку; малейшее неловкое движение во сне отзывалось жгучей болью, отнимает сон. Приходилось фиксировать руку старой кофтой, той самой, что была на мне в день перелета. Она же служила мне и одеялом, и подушкой – слабым утешением в этом мрачном заточении.
Ночи были прохладные, меня била дрожь от пронизывающей сырости. Обнимая себя, я пыталась согреться в полузабытьи, утопая в воспоминаниях о тёплом доме в России, о маме в уютном шерстяном свитере и о влюбленном взгляде отца. Раньше я не могла распознать этот взгляд, но сейчас понимала, что такое любовь.