Для Светы настали черные времена — заначки кончились довольно быстро, а необходимости работать последние пять лет у нее как-то не наблюдалось… Это было ее единственное неудобство от пропажи Славика.
Портреты Славика повисели какое-то время на милицейских стендах, в микрорайоне посудачили о непонятном деле — а потом оно позабылось за другими новостями… Только пятилетний Алешка долго еще плакал ночами в подушку — тихонько, чтобы не услышала мать…
Через несколько лет, когда Славика признали умершим и пришел срок вступать в права наследства, квартиру пришлось разменивать — нашлось еще два наследника первой очереди, дети от первого брака, до сих пор здесь прописанные…
С помогавшими при перезде доброхотами (из числа старых знакомых Славика) Света расплатилась кое-какими из его вещей, до сих пор пылившихся в кладовке…
Валерий Кириллович Филинов, когда-то известный под прозвищем Филя, прибыл глянуть хозяйским оком, как идут дела в бывшем вагончике Славика. (Постепенно он прибрал к рукам все точки в довольно обширной округе.)
Внимание его привлекла интересная штуковина, прислоненная к стене и появившаяся, похоже, совсем недавно. Не замечая вытянувшегося в струнку приемщика, молодого круглолицего паренька, он подошел поближе и стал внимательно рассматривать здоровенный пятиугольник из благородной темной бронзы… Было в этой фигуре что-то, не позволяющее вот так просто отправить ее в переплавку…
— Отнеси-ка эту фиговину ко мне в машину, — процедил он приемщику, не оборачиваясь. — Я ее, пожалуй, домой возьму и…
Он не стал заканчивать — да и к чему, в самом деле, всякой мелкой сошке слишком много знать о планах хозяина?
Филя обладал крайне здоровой, непробиваемой, просто слоновьей психикой. и в жизни не интересовался ничем потусторонним; никаких аналогий пентагонон у него не вызвал. «Хреномантией», как называл это Филя, давно и серьезно увлекалась его единственная дочь…
Валера погиб на закате.
На таком же закате, когда нижний край багрового солнца только-только касался верхушек крохотных далеких елей… Погиб именно здесь, на затерянном в карельской тайге озере.
— Это где-то тут, надо поискать, следы должны остаться… — Пашка открыл дверцу и вылез из уазика. Лукин тоже поспешил наружу и внимательно посмотрел вокруг.
Место красивейшее, и самый роскошный вид открывался именно отсюда — с почти безлесого, увенчанного несколькими шишкинскими соснами холма, спускающегося к большому заливу. Залив отделяла от озера цепочка отмелей-луд (в двух-трех местах над водой выступали черные камни, а на вершину самой высокой луды нанесло земли, она превратилась в островок, зазеленела травой, выросло даже несколько невысоких березок). Безлюдье…
Лукин вдохнул полную грудь свежайшего воздуха и не стал задавать Пашке давно вертевшийся на языке вопрос: «Зачем Лариска с парнем в такую даль поперлись?» Ответ перед глазами: где же еще найдешь такое берущее за душу место…
Следы действительно обнаружились быстро и рядом, под росшими на отшибе от леса четырьмя соснами-великанами: отпечатки новеньких протекторов «Нивы», кострище, ямки от колышков палатки. Чуть поодаль — следы других колес, надо думать, оставленные милицией.
— Здесь и остановимся, на том же месте, — сказал Пашка и взъерошил шевелюру характерным, совершенно не изменившимся за годы жестом. Только волосы стали седые… Пашка — и седой, надо же… У самого Лукина лишь начали седеть виски.
Они молча устанавливали видавшую виды брезентовую палатку, молча вытаскивали из машины и раскладывали вещи — но разговор назревал, очень неприятный для Лукина разговор. Он начал его сам, когда они с Пашей, закончив с обустройством временного лагеря, вышли к озеру.
Место не просто красивое, оно кажется
— Ты хочешь сказать, что именно здесь обитает неизвестная подводная тварь, опрокинувшая резиновую лодку и сожравшая этого парня, Валеру? — сказал Лукин, не глядя на Пашку — смотрел на озеро, вглядывался в обманчиво-прозрачный подводный мир — казалось, сквозь хрустальную воду можно видеть очень далеко, но уже в паре метров от берега все тонуло в неясных полутенях, расплывалось и исчезало.
— Я не хочу ничего сказать, Игорь… — медленно, словно через силу, ответил Паша. — Я знаю одно: когда Лариска примчалась тогда ночью — она не врала. Она не дура, чтоб так глупо врать. Если даже допустить, хотя никогда и не поверю в такое… что ей пришлось… мало ли что бывает… полез пьяный… или случайность какая… непреднамеренно…
Он совсем сбился и замолчал. Лукин решил ему помочь:
— То есть, если Валера погиб так, что ее могли каким-то образом обвинить, ей нет резона сочинять дикую и нелепую историю о таинственном монстре? Так?
