Ничего подобного Паша не делал. Лежал и смотрел в потолок. Миновавший уик-энд, как безжалостный вампир, выпил все силы, все мысли, все желания… Не хотелось ничего. Вспыхни сейчас под ним диван — Шикунов, скорее всего, не пошевелился бы.
Наступил вечер, но за окном не наблюдалось даже намека на сумерки — белые ночи приближались к своему апогею.
Ночь оживших мертвецов, подумал он без проблеска эмоций. Ночь ожившей Лющенко. Ведь учат же дураков опытные люди: всегда надо делать контрольный выстрел в голову. Контрольным молотком по голове тоже неплохо…
Сожалений, впрочем, у Паши не было. Не было вообще ничего. Пустота. Летаргия. Ему казалось, что если даже возникнет у него желание что-то сделать — ни рукой, ни ногой шевельнуть не получится… Паралич. Паралич всего: мышц, воли, мыслей…
Но тут раздался звук, мигом согнавший с него сонное оцепенение. Совсем рядом — в ванной? точно в ванной! — что-то шумно заворочалось и заплескалось.
Паша как-то мгновенно перешел в вертикальное положение. Не вставал, не вскакивал с дивана: только что лежал пластом — и тут же оказался на середине комнаты, напряженно вслушиваясь. Потом торопливо пошел к источнику звука.
Свет в ванной горел, дверь была распахнута и синяя занавеска отдернута.
Сам оставил именно так? Не важно… Теперь совершенно неважно. Важным показалось другое: поверхность воды в ванне до сих пор будоражили небольшие волны — стихающие. И никакими колебаниями воздуха это было не объяснить.
Хотелось закричать, и он уже широко разинул рот — но крик не получился. Губы немо схлопнулись.
Поверхность воды меж тем успокоилась. Стало видно старое, чуть пожелтевшее дно ванны, покрытое паутиной мелких трещинок. И Шикунов увидел — там, на дне — что-то маленькое. Что-то поблескивающее.
Зуб, золотой зуб, подумал он без всякого удивления. Это могла быть вовсе и не коронка, а, что вероятнее, сережка или кольцо, — но Паша не стал доставать и рассматривать.
А может, достал и рассмотрел, — потому что в событиях вновь случился какой-то провал, Шикунов неожиданно осознал, что громит — да-да, именно громит — собственную комнату, в которой недавно возлежал на диване в позе трупа.
Сервант валялся на боку — вокруг груда стеклянных и фарфоровых осколков. Дверцы всех шкафов распахнуты, вещи вывалены на пол. Книги стояли на своих местах, в полках, — но прикрывавшие их стекла оказались разбиты все до единого.
Он застыл, не понимая: что и зачем делает?
Ищет Лющенко? Затаившуюся между книжек?
Я сошел с ума, констатировал Шикунов уже второй раз за сегодняшний день, глядя на свою ладонь, по которой отчего-то струилась кровь. Ничего не было, сказал он себе. Ничего. Ни звуков, ни взбаламученной воды, ни золотой побрякушки на дне… Глюки, банальные глюки. Надо успокоиться, надо держать себя в руках…
Он попытался — но тело нагло бунтовало, телу требовалось что-то ломать и крушить. Кровь кипела адреналином, сердце стучало бешено, пульс — тук-тук-тук — отдавался в ушах громкими шлепками…
Паша замер. Это не пульс в ушах, нет. Это ноги, босые мокрые ноги, по полу, быстро — шлеп-шлеп-шлеп… Проклятая сука, вот кто это. Никуда не ушла. Затеяла игру в прятки. Ладно, сыграем. Проигравшего — в ванну с кислотой. Раз, два, три, четыре, пять — я иду тебя искать!
Тяжеленный графин с высоким узким горлом валялся под ногами — выпал из серванта, но толстый хрусталь выдержал, не раскололся. Шикунов схватил его, пятная кровью из рассеченной — когда? обо что? — ладони. И неторопливо двинулся туда, где смолкло шлепанье… Кто не спрятался — я не виноват.
В кухне — никого. В детской — никого. Он сунулся было в туалет — снова услышал «шлеп-шлеп-шлеп», за спиной, в большой комнате… Бросился туда, в прихожей что-то подвернулось под ногу — маленькое, верткое. Паша не успел понять, что это было — растянулся во весь рост, больно ударившись коленом. Вскочил и заковылял в большую комнату — игра заканчивается, теперь сука не уйдет, никуда не денется — на тридцати метрах жилой площади долго в прятки не поиграешь…
НИКОГО.
Никого в большой комнате не оказалось. Графин был уже занесен для удара — и Паша в бессильной ненависти саданул по шкафу — выпотрошенному, с распахнутыми дверцами. На полированном дереве осталась глубокая вмятина. Хрусталь снова выдержал.
Штора у окна чуть дернулась. Паша — мгновенно, словно телепортировавшись через разгромленную комнату — оказался возле нее. Рванул — никого. Штора рухнула вместе с карнизом. Шикунов взвыл и вмазал графином по оконному стеклу. Звон, ливень осколков… Он смотрел на окровавленное горлышко графина, стиснутое пальцами. Странно, но теперь толстый хрусталь раскололся — ровно-ровно, словно обрезанный стеклорезом. Паша попытался отбросить остаток оружия — пальцы не слушались, не желали разжиматься. Рука казалась чужой, казалась искусной имитацией, конечностью воскового манекена — только из воска отчего-то сочилась кровь.
