Те же самобеглые повозки... Движители, известные его миру: мускульная сила человека и животных, сила ветра, сила падающей воды, — никак для них не годятся. Он попытался извернуться, набросал проект самоходного экипажа, приводимого в движение большой часовой пружиной, но сам понимал: возможна лишь игрушка, модель с таким устройством, — эффективность механизмов, основанных на сжатии и распрямлении упругих тел, неизменно падает с увеличением их размера, отчего, например, невозможно создавать гигантские катапульты, мечущие исполинские снаряды с дом размером, как бы ни мечтали о них полководцы...
Его градостроительные наброски упирались в те же проблемы... Он мог придумать, как подать свежую воду в дома, использовав виадуки наподобие античных, как отвести использованную грязную воду и нечистоты (сливать в реки посредством нарочито прокопанной под городом системы туннелей-водотоков). Но как освещались города его сновидений, буквально утопавшие в ярком свете в темное время суток? Не используя невообразимое множество свечей и целые озера масла, — как?!
И все же он не сдавался... Рисовал, рисовал, рисовал, писал пояснения... Менял по своему разумению внешний вид машин и механизмов, пытаясь как-то адаптировать хотя бы некоторые к тому, что было известно и доступно в его мире. А остальные... Не ему, так кому-нибудь пригодятся, — позже, когда наука шагнет далеко вперед и встанет вопрос: как приспособить к делу вновь открытые силы природы? Вот тогда-то и вспомнят о его старых рисунках...
Что такое время придет, он не сомневался.
Поначалу он мог лишь гадать, куда его переносит Морфей и где находится этот мир (если вообще находится где-то, кроме его головы), но затем каким-то капризом упомянутого бога оказался в Болонье, сильно изменившейся, но вполне узнаваемой. И понял: перед ним далекое будущее: века пройдут? тысячелетия? — кто знает, но нет сомнений, что он видит в своих странных снах мир потомков...
На два или три сноведения наблюдения за техникой будущего было позаброшены: он с любопытством изучал Италию, город за городом: что и как изменилось? Что уцелело с его времен, а что рассыпалось во прах?
Бесплотный, он воспарял к небесам без каких-либо аппаратов, — выбирал нужный город на раскинувшейся внизу живой зеленой карте, — и опускался туда. Флоренция, Милан, Рим, Венеция...
В Риме — знакомом и неузнаваемом одновременно — в сновидении с ним произошел забавный случай. На одном из зданий площади (облик ее оказался незнаком, но в центре красовался старинный египетский монумент, зачем-то перенесенный сюда из Большого цирка) он увидел свое имя. Транскрипция варварская — и не латынь, и не народное итальянское наречие — но читалась надпись без затруднений. Музей... Посвященный ему музей...
Нестерпимо хотелось попасть внутрь... Но двери, даже не запертые, даже настежь распахнутые, оставались для него непреодолимой преградой, — и в том сне о Риме это обстоятельство показалось особенно обидным.
Зато он смог в тот раз подсмотреть в далеком будущем (у посетителя, выходящего из ЕГО музея!) нечто действительно важное и нужное, причем применимое в его мире незамедлительно, прямо сейчас, не дожидаясь грядущих открытий, — и сделанный утром набосок вскоре воплотился в металле, и оказался вполне работоспособным и весьма-таки востребованным.
Ну наконец-то! Экспонаты последнего зала подходят к концу!
Миновали скучнейшие десять минут возле макета многоэтажного «города будущего». Отзвучал рассказ о странном, лишь по прямой ездящем велосипеде, — и оказалось, что как раз это устройство великий Леонардо не изобретал, не то бы уж попетрил как-нибудь до необходимости поворачивать. Маэстро всего лишь нарисовал для какой-то надобности на обороте своей рукописи два колеса, напоминающих тележные, но отложил набросок, не стал завершать. А некий шутник, работавший с рукописью в середине двадцатого века, дополнил рисунок несколькими линиями, изобразив стилизованный велосипед, не способный поворачивать (прояснилась история недавно, в результате использования современных методов экспертизы, но велосипед из экспозиции не удалили).
Последний стенд был остеклен, и хранилось там старинное огнестрельное оружие: пистолеты-фузеи-мушкетоны и прочий металлолом... Голос экскурсовода зазвучал с особой торжественностью, но переводчик гнусил по-прежнему монотонно: вот, дескать, единственное техническое изобретение Леонардо, не просто воплощенное при его жизни, но и получившее широчайшее применение, — более того, используемое с небольшими изменениями до сих пор.
Колесцовый замок для оружия.
До Леонардо огонь добывали единственным способом, — высекали искры одиночными удавами кресала по кремню, и приходилось бить несколько раз, произвольно разлетающиеся искры не всегда сразу попадали на трут... Или на затравочную полку пистолета либо аркебузы: в среднем один выстрел из трех заканчивался осечкой даже у самых надежных замков ударного типа...
