– Алина называет мужа строго по фамилии, – сказала Катя. – Хочешь, я буду тоже тебя так называть? Буду говорить: Разгон, налей мне пива, Разгон, свози меня в Москву за шмотками. Хочешь?
– Тебе нравится моя фамилия?
– Да, хорошая фамилия.
– Хочешь такую?
– Да, хочу, – непринуждённо ответила Катя. – Я готова к тому, чтобы сидеть в четырех стенах, нянчить детишек, и причитать, что со мной никто не разговаривает.
– Я буду другим, вот увидишь.
– Мне все равно, лишь бы ты пораньше приносил с работы свою аппетитную задницу.
– Я безработный, – рассмеялся Андрей и провел ладонью по её лицу. – Поэтому смогу быть всегда рядом с тобой.
И подумал: «Надо же так влюбиться».
– Всегда быть рядом не могут люди, – задумчиво произнесла Катя, и, посмотрев ему в глаза, спросила, что это за вскрытие, «определяющее жизнь», про которое они так увлеченно разговаривали с Второвым.
– А-а… это Виктор Кондауров.
Она вздрогнула.
– Никак не могу освоиться с мыслью, что ты семь лет проработал в морге.
И попросила поподробнее рассказать о вскрытии Кондаурова.
Андрей рассказал про этот случай – в самых общих чертах, опустив все то, что с точки зрения закона и общепринятой морали считается недопустимым. Внимательно выслушав, Катя спросила:
– Что же такого определяющего было в этой истории, поражающей своей необычностью?
– Заведующий решил, что мы шибко сильно разжились капустой, и устроил допрос. Я ответил на понятном ему языке, что дело было не капустное, но разве иудею объяснишь. Ему везде мерещатся шекели. Он предложил написать заявление. Можно было пожаловаться начальнику, но я не стал. Всё это пустое, всё лирика.
– Но ведь Вадим тоже собрался уходить. Почему же он прикрывается шефом?
– Вадим – ходячий калькулятор, всё просчитывает. Сегодня так, завтра этак. Опять же, ему надо дописать протоколы вскрытий, там много всяких тонкостей.
– То самое – «определяющее» – вскрытие?
– И это тоже.
– И что, там много таких тонкостей?
– Не особенно, – там все просто и ясно. Огнестрельное ранение, что тут может быть такого сложного? Дело не в этом. Убит известный человек, поэтому все нужно сделать с особой тщательностью. Мало ли, какие проверки. Все может быть.
– Что же в нём такого значительного, в убитом?
Андрей объяснил. Удовлетворив свое любопытство, она спросила:
– Хочешь, расскажу стихотворение?
– Любишь стихи?
– Я их пишу.
Поймав его удивлённый взгляд, добавила:
– Пишу… и, забыла тебя предупредить, кроме этого, ничего не умею делать. Но мне на это всё равно. Вот, послушай.
Закончив, она спросила:
– Ты любишь стихи?
– Стихи – это моя страсть.
Она обрызгала его водой:
– Женские трусики, женские стихи… что у нас на очереди?!
– На очереди – приготовление еды, уборка и стирка. Ты ведь это не умеешь делать.
Светлое небо отражалось в воде, темная вода дышала, и солнце словно подпрыгивало на речной волне. Тревожно кричали чайки. Стремительно убегали вдаль песчаные отмели и заросли тополиного молодняка острова Голодный. Еще поворот, и словно из воды выплыл высокий береговой откос – правый берег Волги. Показалась центральная набережная с широкой лестницей, поднимающейся от воды, высокие ротонды с колоннами, поросший зеленой травой спуск, на котором по праздникам собираются люди, чтобы посмотреть салют. Вправо от центральной набережной береговой откос был сплошь заросший деревьями и кустарниками – вплоть до того места, где во время войны оборонялась дивизия генерала Родимцева. Однажды, во время бомбежки, в блиндаж, в котором находился штаб, хлынула вода, и вся канцелярия выплыла на берег. На военных картах шутники отметили место впадения родимцевского штаба в Волгу.