Есть параллели в уроках, усвоенных из историй болезни упомянутых мною пациентов, из историй любителей магических грибов, ЛСД и амфетаминов. Зрительное растормаживание при семантической деменции раскрывает дремавшие таланты, пробуждает возможности, которыми все мы, в той или иной степени, обладаем. Эксперименты Роберта Крамба с ЛСД говорят нам, что творческий процесс не всегда реализуется в моменты величайшего хаоса восприятия и сенсорной перегрузки, но он, творческий процесс, может незаметно начаться после прекращения приема стимуляторов. В обоих случаях важны как сохраненные способности, так и способности утраченные. Истину высвечивают истории об одержимости, возникающей на фоне лекарственной зависимости или деменции: творчество вынашивается на фоне блуждающих и текучих грез.
Существует опасность ложной романтизации болезни как непременного условия пробуждения творчества, что, например, произошло в отношении чахотки (туберкулеза), которой страдал Джон Китс. Белая чума, убившая его двадцатишестилетнее тело, воспринималось в то время многими как источник его творческой страсти и гения. Поэзия возникает только из физического истощения. Теофиль Готье, поэт, романист и критик девятнадцатого века, писал: «Я не смогу воспринять всерьез лирического поэта, весящего больше девяноста девяти фунтов».
Но нельзя отрицать и того, что истории, о которых вы прочли в этой книге, это истории о людях, которым неврологические заболевания помогли увидеть то, к чему они раньше были слепы. Достичь того, что ранее было недостижимым. Дегенерация нервных клеток – это очень высокая цена за творческие способности, слишком высокая для многих из нас. Но видеть в этих болезнях только потерю, только исчезновение нейронов и гибель сетей – это значит не видеть и отрицать то, что остается живым.
Жизнь – это наше странствие, и по ходу его наше сознание наступает и отступает, как волны прилива.
Мертвое безмолвие ночи, освобождающее от телесных пут, растворяет, возвышает и умножает нас, и, возможно, укрепляет, если мы допускаем это. Тело отступает, и пустоту заполняют живые иллюзии. Здание самости строится и распадается, и вновь строится. Здесь происходят встречи с плавающими восходителями и кувыркающимися в невесомости астронавтами, ангелами и астральными сущностями.
Дальше – больше: спящее сознание заполняется фантастическими видениями и эфемерными сценами. Реализуются кошмары, вспыхивают и гаснут круги, а картины варварского насилия пропитывают глубокий, как смерть, сон. Есть ли во сне истинная самость, или это не она, а вечный незнакомец?
И, наконец, когда сознание продолжает угасать, мы пробуждаемся, сами о том не ведая. Поиск тождества там, где, на первый взгляд, просто нечего искать. Это исследование переделывания схем, прокладывания новых маршрутов и воскрешения.
Но кем мы становимся, когда перестаем быть самими собой?
Мощный, краснолицый мужчина ростом пять футов восемь дюймов. Если он и испуган, то старается не подавать вида. Синеватые буквы вытатуированы на костяшках пальцев: «любовь» – на левой руке, «ненависть» – на правой.
Он рассказывает, что утром его душа отделилась от тела, и это ему (пациенту) совсем не понравилось. Он боялся, что такое может повториться снова, и этот страх привел Кевина ко мне.
– Я спятил, доктор?
Он проснулся под утро и обнаружил, что плавает в воздухе под потолком и смотрит сверху вниз на свое физическое тело, неподвижно лежащее в кровати с закрытыми глазами. Или, может быть, это его, Кевина, глаза были закрыты?
Мы с Кевином сидели в двадцать первом веке в кабинете без окон, в пространстве, ограниченном голубыми, похожими на тюремные, стенами, где стояли коробки с латексными перчатками, и где привычно тек кран умывальника. Но я уже слышала эти картезианские истории, которые люди рассказывали друг другу во всех культурах и во все времена, истории об отделении души от тела.
За много лет я повстречала немало пациентов, заявлявших, что становились бестелесными, то есть их «я» перестало быть связанным с бренным телом.
Наше ощущение тождества и сохранения самости во времени неразрывно связано с воплощением в физическое тело, в нашу физическую форму, несмотря на то, что эта физическая оболочка непрерывно изменяется с течением времени. При освобождении мы отдаем концы и отплываем от причала, который до этого олицетворял надежность и устойчивость нашего ощущения самости. Когда мы воспаряем над нашими физическими телами, с нами воспаряет и наша идентичность.
Мне надо было понять, как именно Кевин оказался парящим под потолком, поднявшись над своим физическим телом. Вероятно, поняв, каким образом он утратил чувство самости, я смогла бы понять, каким образом мы создаем и конструируем это чувство.
