Темные проемы. Тайные дела полностью

После довольно-таки ужасного первого дня на реке, когда было очень холодно (позже еще и пошел дождь), грязно, и я в основном (как теперь кажется) только и делал, что плутал в бесконечных зарослях ежевики и шиповника, имея недостаточно определенную власть над группой грубияна Хэнда, я вернулся на первоклассный ужин в Корт с вящим облегчением. Второй вечер с сестрами Брейкспир, точная копия первого, являл собой странный контраст – после компании Хэнда и его шумных сподвижников нечто подобное и представить себе было трудно, будто я угодил в совершенно иной мир. Поднимался пронизывающий ветер, как это часто бывает в конце марта; но хотя от него весь дом слегка поскрипывал, пыль не клубилась и не вздымалась по углам. В какой-то момент я решил поговорить с Оливией об этой проблеме, если удастся побыть с ней наедине достаточно долго; по крайней мере, их служанка Элизабет не восприняла меня в штыки. Но в тот вечер, казалось, ни одного подходящего момента не представилось. Возможно, я был слишком измучен Хэндом, чтобы без опаски пускаться в новую авантюру. Стоило разведать обстановку и нравы получше, если это в принципе было возможно в случае с сестрами Брейкспир.

Только когда я вернулся в свою комнату на ночь, до меня отчетливо дошло: Агнесса, возможно, намеренно не позволяла мне остаться наедине с Оливией больше чем на минуту или две. Она упорно сидела в нашей компании – раздражительная, особо ничем не занятая и оттого еще более мрачная, будто в ее непреложную обязанность входило не сводить глаз с двух персон, коим никак нельзя доверять. Неужели ее так задело мое отношение к пыли… или она вообразила, что я положил глаз на ее сестру? Может, она следила за тем, чтобы я, не дай бог, не потревожил отстраненную Оливию сверх положенного, не пролил слишком много света на истинное положение сестринских дел? Или все это – лишь мои пустые, ни на чем не основанные домыслы?

Что показалось мне самым странным в этом, в общем-то, безумно странном образе жизни – вернувшись домой после дня, проведенного на реке, я не застал нигде света. Вечер казался чем-то неотделимым от поместья, и в здешних потемках мне все время казалось, будто я – последний человек во всем мире… или, как минимум, в большом парке. Оливия никогда не включала свет без крайней на то нужды, а Агнесса допоздна пропадала по каким-то неотложным делам, о которых я не осмелился бы спросить. Тишь и Темень – вот кто меня встречал. Пришлось подняться по изогнутым каменным ступеням и нарушить тишину, нажав на маленькую кнопку звонка. Иллюзия того, что дом был огромной пустой моделью, всегда возвращалась ко мне в это время. То, что в огромном, темном, бесшумном помещении мог находиться хоть один живой человек, казалось либо абсурдным, либо зловещим.

Но мне никогда не приходилось звонить больше одного раза. Серая Элизабет всегда появлялась через один и тот же короткий промежуток времени и впускала меня, никогда не зажигая свет. Я и сам никогда не тянулся к выключателю – полагаю, мы оба сдерживались из уважения к Оливии, вечную пассивность которой я находил такой же непостижимой, как вечное нервное возбуждение Агнессы. Прошло три или четыре таких дня, и я ни разу не видел Оливию верхом, хотя она все время носила одни и те же поношенные бриджи и сапоги для верховой езды. Это правда, что я всегда уходил довольно рано и возвращался поздно и что Оливия, возможно, ухаживала за этой одеждой, потому что в ней она выглядела лучше всего, как и многие женщины. Тем не менее меня так ни разу и не пригласили посетить конюшню. В каком-нибудь другом доме это произошло бы еще за первым завтраком, по окончании которого я бы уже непременно глазел на фамильных гнедых – если, конечно, речь об имении, где конюшня еще осталась, а не была сдана под ферму шампиньонов или школу искусств.

В свой четвертый вечер я поднялся по темной лестнице – как отмечено в дневнике – и увидел, как Элизабет идет через почти пустой зал на кухню в задней части дома. Я прошел налево от лестничной площадки по темному коридору к своей комнате.

Тут произошло нечто абсолютно неожиданное. Открыв дверь, я увидел спину какого-то человека, застывшего у одного из двух окон – того, напротив которого не стоял большой прикроватный столик. Взгляд незнакомца был устремлен в темень парка – не такую уж и беспросветную в сравнении с той, что царила в доме, если подумать. Едва ли я мог уловить нечто большее, чем просто темный силуэт, лишенный черт.