Темные проемы. Тайные дела полностью

В семье Ферн был единственным ребенком. Ныне родители были далеко от него – и не могли похвастаться тем же здравием, что и в его бытность подростком. Друзей Ферн заводил легко, а вот интерес к ним сохранял с огромным трудом. Некое трудноуловимое отличие отделяло его от обывателей, встречавшихся в конторе, на вокзале, в парке или в гостях. Он сам бы не смог указать на то, в чем оно заключалось, – за что порой превозносил себя, а порой презирал. От этой отличительной черты стоило избавиться, но Ферн при том был уверен, что это – лучшая из всех его черт.

Сильнее и разнообразнее всего она сказалась на так называемом «карьерном росте» Ферна. Поверхностно можно было заключить, что невыразимая черта перекрывала доступ к системе поощрений и повышению в ранге; вот только дошло до того, что глубоко в душе Ферн начал сомневаться в целесообразности такой системы в принципе. Хуже всего давило осознание, что за свою работу он цепляется совсем как хамелеон – за покровительственную окраску. Заяви Ферн об этом вслух – он не только лишился бы последнего дохода, но и убил бы надежды тех многих, кто еще сохранил, вопреки неудовлетворенности поприщем, хоть какую-то веру в свой труд. И та сторона его души, что отчаянно желала перемен, в итоге не давала утешенья, а только отнимала силы, истощала. Ферн желал стать художником – но таланта в себе не находил, и вскоре осознал, сколь тяжело сейчас приходится тем, для кого сама жизнь была искусством. Практически никаких возможностей для практики и репетиции.

Не повезло Ферну и в поисках родственной хоть в чем-то души. Зная, что искать «ту самую», идеальную, бессмысленно – что само понятие идеала абсурдно, – он поначалу решил удовлетвориться кем-то с набором простых приземленных добродетелей, в изобилии описанных и воспетых. Дважды будучи помолвлен, Ферн, узнавая больше о невесте, несмотря на ее обаяние и красоту, все больше ощущал себя чужаком, самозванцем. Груз притворства рос, и в итоге приходилось разрывать помолвку – по его инициативе. Ферн мучился, но ощущал, что это не совсем те мучения – даже в этом его чуждость находила проявление.

Те женщины, верно, что-то поняли о нем. Новость о разрыве на том этапе, когда все уже шло к желанной свадьбе, оставляла их в растерянности, быстро переходившей почти что в гнев, но уже вскоре все бури усмирялись, и обе несбывшиеся избранницы бесследно и тихо исчезли из жизни Ферна. На горизонте замаячил сорокалетний рубеж – но по такому поводу он, после долгого раздумья, нисколько не горевал. Впрочем, особенность долгих раздумий в том, что каждодневным делом они быть не могут – и потому Ферн часто ощущал себя позабытым, никому не нужным. Жизнь могла быть, ясное дело, гораздо хуже, но даже все понимая и принимая, Ферн не раз задумывался о том, не лучше ли свести с собой счеты – и не милее ли будет ему то утешительное всеобъемлющее Ничто, даруемое смертью.

Одной проблемой, по поводу которой Ферн испытывал настоящую боль, была проблема путешествий, или, как выражались другие, – отпусков. В конечном счете она упиралась в ограниченность финансов. «И почему я не зарабатываю больше?» – порой задавался Ферн вопросом, и тут же сам для себя находил ответ. Помимо очевидных сомнений в том, стоят ли возможная добавочная неделя отпуска и прибавка в зарплате, позволяющая жить на чуть более (совсем незначительно) широкую ногу, дальнейшего закрепощения, Ферн боялся и тех новых забот, что проклюнулись бы с переменой уклада. Он рано понял – если ты не из того малого числа урожденной богемы, то путешествия для тебя ценны лишь тогда, когда за ними есть частный ресурс. По этой причине практически повсеместно путешествия вырождались в организованный туризм, из искусства превращались в ремесло. Мир, становившийся удивительно тесным что в физическом, что в духовном плане, терял индивидуальность – и едва ли стоил того, чтобы ради взгляда на него покидать дом.

И все же подобное сухое теоретизирование не могло удержать Ферна, всей душой и без оглядки на малые возможности желавшего странствий, в узде. Если что-то и осаживало – то лишь нехватка спутницы. Той самой, неповторимой – идеала без четкого определения, данного в чувствах, который либо есть рядом и ощущается, либо его нет совсем.