— А как раз в тот день я слышал, что за границу едет какая-то культурная делегация.
— Что ты говоришь! И кто же едет?
И тема разговора круто меняется. Идет спор о враждующих литературных группировках. Тем временем низенький певец провозглашает тост в честь индийского искусства и его бескорыстных служителей…
Все заметнее для глаз общество разделяется на несколько островков. Самый главный из них образуют наиболее важные персоны, вокруг которых вьется целый рой менее значительных, мечтающих тоже причалить к заветному берегу почета и блеска…
Неожиданно мой взгляд падает на стоящего в углу Харбанса — у него вид человека, случайно попавшего в чужую компанию и теперь не знающего, как выбраться из нее. Отделившись от группы своих коллег — журналистов, я направляюсь к нему. Он замечает меня, на секунду оживляется, но тут же принимает прежний потерянный вид.
— Что ты тут делаешь — один, в углу? — спрашиваю я.
— Ха-ха! — иронически произносит он. — Как будто я сам это знаю. Впрочем, если хочешь, отвечу — жду Нилиму. Она ушла вон в ту великолепную дверь.
— Но разве это причина для того, чтобы угрюмо стоять в углу?
Он растерянно пожимает плечами.
— Я же не думал, что она пробудет там так долго. Пришла сюда по делу, а как знать — закончила его или нет? И сколько еще ее ждать? Ведь я сказал ей, что нам нужно поскорей вернуться домой. Ребенку пора спать.
— Разве Арун тоже с вами?
— Этого еще недоставало! Нет, она оставила его там… ну, рядом с нами, в соседнем доме. Ей хоть говори, хоть нет… И это родная мать! Всегда она думает только о себе.
— У нее здесь важное дело?
— Абсолютная чушь! — Глаза Харбанса с выражением бессильной ярости обегают окружающую нас шумную толпу. — Вчера позвонил политический секретарь посольства и сказал, что их распрекрасная балерина, которая приехала сюда на гастроли, горячо интересуется индийскими танцами и будет чрезвычайно благодарна, если Нилима возьмет на себя труд кое-что рассказать ей о нашем искусстве. И дернуло же меня передать это Нилиме! Тут уж, конечно, я сам виноват… Она переполошилась, забегала, даже аппетит потеряла. Подозреваю, что она надеется сойтись поближе с этими господами — ну как же, вдруг им заблагорассудится пригласить ее на гастроли в свою страну. Эх, и дурака же я свалял!.. Погодите-ка, я сейчас спрошу о ней у политического секретаря!..
Оставив меня, Харбанс кидается к политическому секретарю — усатому господину, который только что отделился от группы важных персон и на ходу заговорил с индийским журналистом. Краем глаза он замечает и меня.
— Хелло, «Нью геральд»! — восклицает он с преувеличенно любезной улыбкой. — Как дела?
В это время к нему подходит Харбанс.
— А, Харбанс! — с жаром говорит политический секретарь. — Куда же ты пропал? Я уж было подумал, что ты удрал домой! Ну вот, можешь не волноваться — твою Нилиму я препоручил заботам нашего атташе по делам культуры, он отведет ее куда надо. Впрочем, я так и знал, что ты тут без нее заскучаешь. А Нилима сегодня просто очаровательна — ни дать ни взять восемнадцатилетняя девчонка…
Харбанс неопределенно пожимает плечами.
— Мне казалось, наоборот, — говорит он сухо, — что она выглядит неважно. Она очень утомилась, до поздней ночи писала.
— Вот как? Она тоже пишет диссертацию? Не хочет от тебя отстать?
— Нет, — отвечает Харбанс, отводя глаза в сторону. — Просто она делала кое-какие выписки для сегодняшней беседы. Ей хотелось рассказать об индийских танцах как можно подробней. Я же говорил ей, что это не так легко, как кажется. Одно дело танцевать самой и совсем другое — рассказывать о наших танцах человеку, из чужой страны. Всю ночь она просидела над книгами.
