— Да, что-то я проголодался, — отвечает Браджендра, и его мотоцикл, обогнув встречного пешехода, стремительно набирает скорость. Винит же долго еще будет стоять на прежнем месте, толкуя о смысле очередного быстро текущего момента жизни.
…И этим снам, которые я видел с открытыми глазами, не суждено было кончиться, никогда… Все так же вспыхивали и угасали электрические туманности над городом, все новые и новые поезда отправлялись со станции Сарай-Рухела, и каждый вечер, измученный бесконечным хождением от одного окна к другому, я в отчаянии ложился в постель, унося в свою ночную бессонницу распаляющие мозг дневные миражи. Они разрастались все обширнее и назойливей, но мне казалось, что им еще далеко до желанной всеобъемлемости и полноты. «Подойди-ка сюда, Мадхусудан! Постой здесь и вглядись хорошенько в эту толпу…» Перебранка теснящихся и толкающихся в автобусе людей; отчаянье парня, которого вместе с его девушкой застали в сомнительных позах около отеля «Мадрас», толпа вокруг них и грубые тычки полицейских; продаваемые перед рестораном «Гэйлорд» миниатюрные гирлянды из мелких цветков жасмина и роз; в страхе улепетывающие от полиции малолетние чистильщики сапог; стоны калек, и инвалидов; потерявшая в толпе ребенка, плачущая навзрыд мать; экипажи с особыми номерами, доставляющие, по желанию клиентов, прямо в гостиницу девиц легкого поведения; шумная демонстрация, провозглашающая лозунг: «Создадим независимый штат Пенджаб!»; вкось и вкривь, как пьяные, пересекающие Коннот-плейс автомобили; возвращающиеся с заводов и фабрик усталые рабочие; спешащие со службы чиновники; мальчишки, торгующие контрабандными товарами; броские газетные шапки и заголовки, конференции и речи, встречи и приветствия, подшивки газет и телетайпные ленты в редакции; художественные выставки, поиски красоты, поиски подлинных жизненных ценностей, поиски национальной самобытности, поиски человека; популярные лекции и мемориальные доклады — шум, гам, тарарам… И в самом деле, можно ли, стоя у окна редакции, хоть что-нибудь понять во всем этом бедламе? Можно ли отсюда по-настоящему вглядеться хотя бы в один из этих тысячеликих людских потоков, хотя бы в одного-единственного человека?
Собирая материал для будущего очерка, мы вдвоем — я и наш редакционный фотограф, — бродили по кварталу Дариба.
Я не раз бывал в этих местах, однако мне и в голову тогда не приходило, что вот эти, самые обыкновенные, дома и переулки могут стать героями газетной статьи. Не вспоминал я прежде и мрачных страниц истории, по привычке торопливо пересекая старую часть города, где некогда солдаты Надир-шаха учинили кровавую резню. Но теперь я был весь, как нацеленная стрела, и мне надлежало примечать мельчайшие подробности жизни выбранного островка столицы. Я достал блокнот. Итак, первое наблюдение: когда свернешь в переулок, по обеим его сторонам открываются глазу пахучие лавочки уличных кондитеров. Второе: в начале торговых рядов нашли свое место и кустари-ювелиры. Третье: по правую руку еще один узенький переулок, по левую — два переулка пошире. Четвертое: ближний из этих двух переулков называется Лоскутный…
Фотограф поминутно чертыхался. Чем дальше углублялись мы в Лоскутный переулок, тем теснее сходились облезшие, мрачные стены домов. Наконец двум людям идти рядом стало невозможно, теперь мы были вынуждены пробираться друг за другом. От сырости и какой-то липкой дряни было так скользко, что приходилось рассчитывать каждый шаг… Долгое, с самого утра, без крошки хлеба и капли воды во рту, блуждание по грязным задворкам измучило моего фотографа. Было видно, что он мечтал поскорее сделать два-три последних снимка и удрать отсюда. Но мне все казалось, что для хорошего очерка материала пока маловато, а я считал самым необходимым для себя с первых дней доказать редактору, что я способен профессионально выполнить любое задание.
Переулок напоминал громадную плевательницу, в которой слоями, год за годом, накапливалась гадкая слизь. Разве могли бы две или три фотографии дать истинное представление об этой жуткой клоаке? Каждый дом здесь, казалось, был поражен туберкулезом и изрыгал вместо кашля острое зловоние, плач детей, женскую брань. Фотограф наконец не выдержал и заявил решительный протест. Лишь с трудом мне удалось уговорить его пройти хоть немного дальше. Из ближнего к нам домика вышла женщина с ворохом мусора в руках, намереваясь выкинуть его прямо в переулок, но, завидев нас, замерла в нерешительности. Различив сетку морщин на ее лице, я сразу вспомнил свое житье в Мясницком городке и мою хозяйку, тхакураин. Женщина все-таки отважилась выкинуть мусор чуть не под ноги нам и торопливо юркнула в дверь. Но мой коллега успел сфотографировать ее. Он надеялся, что на том его мучения и закончатся. Подкрутив пленку и поспешно зажав нос платком, фотограф проговорил:
— А вот уж дальше ни за что не пойду. Если желаете, идите один. Я подожду вас там, за углом.
