Марта начала вырываться, но дюжий детина заломил ей руку. Разорванный рукав обнажил плечо – исцарапанное и окровавленное.
– Марта! – крикнул я, но не услышал собственного голоса. Но она почувствовала мой крик – обернулась, и мы встретились глазами. Синяя безысходность глянула на меня, горькая покорность и любовь. Любовь, что переходила теперь в вечность, а значит – была во сто крат сильнее земной любви. Душа моя корчилась в синем пламени этих, покидающих, глаз.
Меня оттолкнул какой-то францисканский монашек. Он рвался вперед посмотреть ведьму, но его все время оттесняли. Вдруг он откинул капюшон и прошептал:
– Ты сам заложил костер, на котором завтра сожгут Марту.
– Эта часть, мне не очень понравилась, – сказал, помолчав, Пал Палыч. – Стиль не тот, который был. Наверное, вы слишком крепко приложили сюда руку. Нельзя же так осовременивать древний язык. Да и эта нищенка...
– Что нищенка?
– Довольно пошлый прием – ужасная старуха, прыгающая перед толпой. Это вы ввели для пущего устрашения?
– Я ввел? Да вот же здесь написано, – Маори начал тыкать пальцем в замусоленный листок. – “Кому карга кричаше...”
Пал Палыч странно посмотрел на автора:
– Карга – это может быть ворона. Ворона накаркивает несчастья. Наверное, автор решил использовать это как метафору, а вы по своему неразумению вытащили целую историю из одного слова. Нет, этот кусок следует переделать. Он слишком выбивается.
– Есть еще и это. Тоже выбивается. Выглядит свежее других и писал, кажется, кто-то другой. Однако, все-таки, тоже оттуда. Может быть, это тоже переписать, только потому, что вам не нравится?
“Лежал Крон, запрокинув голову, из зияющей раны на его шее текла бесконечно алая горячая кровь. Олаф чувствовал, что захлебывается в этой крови, что глохнет от свиста воздуха, клокочущего в горле алхимика.
И в пламени исчезала Марта. Ее искаженное болью лицо было окружено пламенем волос, разбрасывающих колющие искры. Удушливый смрад жареного мяса липким дымом стлался по площади.
А рядом крутилось колесо, на котором растягивали его – Олафа Иоганнеса, и ссыхался испанский сапожок на его левой ноге, а правой не было. И люди в красных сутанах тянули к нему костлявые холодные пальцы.
Враг его, держа в истлевшей ладони кинжал, с лезвием изогнутым как пламя, исходил запахом трупа и дрожал от хохота, закатывая к небу белые зрачки. А над его головой крутился и раскачивался повешенный пес.
В небе неподвижно висела половина луны...”
– Ой, мрак, – пробормотал Пал Палыч и потянулся.
Рене Маори беззастенчиво курил одну сигарету за другой, и вокруг стола образовалась дымовая завеса.
– Прекратите курить! – вдруг рявкнул редактор, – голова болит.
– Может, яду? – участливо осведомился автор.
Пал Палыч с отвращением посмотрел на него, с трудом подавив раздражение.
– Итак, вы перевернули последнюю страницу вот этого, – сказал он наисладчайшим голосом, – и что?
– Все это, конечно, очень мило, но мой рассказ пропал. И когда вспоминаю, как я его восстанавливал, у меня просто все внутри переворачивается. И этот средневековый бред я перевел исключительно из принципа, чтобы использовать для себя. Украли рукопись – пусть расплачиваются... Только им не понравилась моя такая принципиальная позиция, – Маори глубоко вздохнул и умолк.
– Снова что-то украли? – осторожно поинтересовался Пал Палыч.
– Можно сказать, что украли.
– И что же?
Маори вздохнул еще глубже. И вздох этот более походил на стон.
– Меня, – тихо уронил он. – Они похитили меня. Вот эта третья часть... Здесь все об этом...
Пал Палыч мученически закатил глаза.
– Здесь много, – сказал он, – может, перенесем нашу встречу на... на потом?
– Не перенесем, – заупрямился автор. – Я хочу разом отмучиться. И потом, вы же уже все прочитали.
– Да, м-м-м, прочитал.
– Так что ж? Быстро все обговорим и разойдемся.
Пал Палыч понятия не имел о третьей части – он надеялся обойтись первыми двумя. Но автор оказался живуч. Не смея признаться в неведении, редактор был уязвлен в самое больное место – он оказывался некомпетентным. Ведь не мог же он оценивать то, чего в глаза не видел. И общими фразами здесь не обойдешься, уж очень он цепкий, этот “индеец”.
– Меня украли, – сказал Маори. – Я не помню, чтобы меня связывали или заклеивали рот пластырем. Просто бывает так, что засыпаешь в собственной постели, а просыпаешься черт знает где.
– Это когда как, – заметил Пал Палыч, – если, например, человек страдает снохождением или перепил с вечера. Мало ли причин.
