ЩЕРБИНИН ДМИТРИЙ
ТЕМНЫЙ ГОРОД
Посвящаю Лене Гурской,
И Битцевскому парку.
...Вместе с ветром дух мой скорбный,
Вновь по улицам летит;
И в источник вод холодный,
Видя тьму лишь там глядит...
Ветер ударил в окно, и окно зазвенело, задрожало, затрещало, словно бы вопя, что сейчас не выдержит этой, с самого его рождения продолжающейся муки, разорвется тысячами мельчайших осколков, и отдаст комнату для ужасного пиршества Осени. Но Эльга, которая стояла возле окна, даже не моргнула - она стояла так же, как стояла и за несколько часов до этого, намертво вцепившись своими тоненькими, бледными ручками в подоконник...
Впрочем, нельзя сказать, что у нее были бледные руки, бледное лицо, тело... Ни для нее, ни для кого-либо из окружающих ее, просто не существовало такого понятия, как бледность. Бледными были все - ведь они не знали лучей Солнца, вообще не знали, что такое солнце. Эльге было восемнадцать, и она походила на тень, что еще больше подчеркивалось ее длинным, но словно бы невесомым платьем. Казалось, вот отойдет она сейчас в один из темных углов, да и канет навеки в провисшем там мареве.
...Всю ночь простояла она, глядя на улицу. Там была каменная мостовая, каменные стены домов, каменные арки и переходы, кое-где из земли выступали деревья. Но все-все было темным - деревья, эти мученики, и древние, и молодые, они никогда от самого рождения своего не распустили ни одного листика. Да и как они могли распустить, когда то низкое, темное, что, клубясь, плыло над городом никогда не расступалось? Да и как они вообще появились, выросли, тоже оставалось загадкой...
Но вот Эльга так и не услышала никакого звука, а к ней сзади кто-то подошел. Вот на хрупкое ее плечо легла почти невесомая рука. Эльга не вздрогнула, потому что такое повторялось почти каждое утро. Каждое утро она оборачивалась, и каждое утро это было для нее страшной мукой - она знала, что увидит позади свою маму, и что мама будет еще более прозрачной, приближенной к смерти. Действительно - сейчас, через скорбные черты ее мамы можно было различить и темную, так и не разобранную в эту ночь кровать Эльги, и такие же темные настенные часы.
- Опять ты не спала... - тихо прошептала мама, и Эльга сначала не могла поверить, что может быть такой вот безжизненный шепот - ей показалось, что это ветер простонал скорбно...
Впрочем ветер нанес очередной яростный удар, и вновь стекло затряслось, застонало. И тут Эльга почувствовала, что пройдет немного времени, и этот ветер унесет ее маму - тогда она останется одна - совсем одна в этом доме. Она хотела обнять эту тающую тень, но вовремя сдержалась - вспомнила, как в прошлый раз обняла, как руки ее погрузились во что-то холодное, студенистое, как потом она несколько часов дрожала, не могла ни одного слова выговорить все плакала, плакала, плакала. Эльга знала про скорую смерть мама - мама же знала об этом еще лучше; она чувствовала, как тает ее тело - она хотела остановить это неизбежное, но как это было остановить?! Никто не знал средства, чтобы остановить смерть хоть на мгновенье - все знали, что после нее - бесконечный полет в ледяной ветре, жуткий вой в кронах мертвых деревьях. От одной мысли об этом дрожь пробивала тело. впрочем - и без этого ее тело мерзло, и не было никакого способа, чтобы согреться. И все-таки, она пыталась хоть за что-то ухватиться, и она молила у своей Эльги:
- Ты бы в лес за дровами сходила, доченька... А то я ведь всю ночь у камина сидела - все жгла, жгла... Вот боюсь как бы этой ночью не закончились... Тогда... - и тут вновь навалился на окно ледяной ветрило окно возопило, взвизгнуло, в комнате же потемнело еще много больше прежнего.
- Хорошо, хорошо, мама. Хорошо. - нежно прошептала Эльга.
Затем девушка стремительно выпорхнула из комнаты, и вот оказалась в прихожей, где тускло горела, дрожала умирающим светлячком лампада. Она быстро надела туфли, накидку, такую же призрачную, как и платьице ее, как и вся ее фигура, и вот уже распахнула дверь, вылетела, устремилась вниз по лестнице... И остановилась только несколькими пролетами ниже, в густой, почти непроницаемой тени - там она разрыдалась. Ведь и выбежала так стремительно, потому только, что боялась, что не сдержится, что разрыдается раньше времени, прямо при маме. Как же это больно, осознавать близкую смерть самого дорого, единственного родного ей человека. Как же жутко осознавать, что потом она останется одна - совсем одна. И сны... ведь она не сможет больше бороться со снами. Вновь надвинуться эти темные, полные хаотичных, кошмарных видений громады: и как же это жутко, как безысходно будет оставаться с ними наедине... в полном одиночестве. Нет - уж лучше было об этом вовсе не думать...
