– Разве я не был вашим семейным врачом тридцать лет? У него лихорадка, а от нее – галлюцинации.
– А те синяки на горле? Он ведь чуть не задушил себя.
– Только следите, чтоб он лежал вытянув руки, и утром он будет здоров.
Машина покатилась вниз по дороге, в сентябрьскую мглу. В три ночи Чарльз все еще не спал. Он лежал на влажных простынях в своей маленькой темной комнате, и ему было очень жарко. Он больше не чувствовал ни рук, ни ног, да и все тело начинало изменять ему. Оцепенелый и неподвижный, он лежал, уставясь в широкий белый потолок. Ночью он бился и кричал, мать несколько раз приходила, чтобы сменить мокрое полотенце у него на лбу. Потом больной ослаб и охрип, обессиленно затих и лежал, вытянув руки по швам. Он чувствовал, как меняется его организм, перемещаются органы, легкие как будто охвачены синим спиртовым пламенем. На стенах комнаты плясали отблески огня, всю ночь горевшего в камине.
Теперь у него не было и тела, оно исчезло. Вернее, было, но в нем жгуче пульсировало наркотическое зелье. Как будто голову аккуратно отделили от туловища хирургическим ножом, и она, освещенная слабым ночным светом, покоилась на подушке, а туловище было внизу, все еще живое, но не его.
Оно принадлежало кому-то другому. Болезнь сожрала туловище и воспроизвела его подобие, бьющееся в лихорадке. У этого подобия были и редкие волоски на руках, и ногти, и шрамы, и даже маленькая родинка на правом бедре – все было воспроизведено абсолютно точно.
"Я мертв, – подумал он. – Меня убили, и я все же жив. Мое тело мертво, оно теперь только болезнь, и никто об этом не узнает. Я буду всюду ходить, но это буду не я, это будет что-то другое. Это что-то будет ужасным, злым, огромным. Таким злым, что его невозможно будет понять и осмыслить. Оно будет покупать обувь, пить воду, когда-нибудь женится и однажды совершит такое зло, какое никогда раньше не совершалось".
Теперь тепло подступало к шее, заливая щеки, как горячее вино. Губы горели, веки вспыхнули, словно лепестки, из ноздрей вырывалось едва заметное голубое пламя.
"Вот и все, – подумал он. – Огонь охватит мою голову, мой мозг, расправится с глазами, потом с зубами, со всеми мозговыми извилинами, ушными раковинами. И от меня не останется ничего".
Он почувствовал, как его мозг заливает кипящая ртуть, как левый глаз сомкнулся, словно раковина беззубки, и закатился. Он ослеп на левый глаз. Тот больше ему не принадлежал. Теперь это была территория противника. Язык исчез, был вырван. Левая щека онемела и пропала. Левое ухо перестало слышать; Теперь оно принадлежало кому-то другому.
Превращение заканчивалось, минерал заменил дерево, болезнь заменила здоровые живые клетки.
Он пытался кричать. Крик резко, высоко и громко звенел в комнате все время, пока вытекал мозг. Его правый глаз и правое ухо были вырезаны. Он ослеп и оглох. Все заполнил хаос, ужас и огонь. Это была смерть. Он затих, когда мать вбежала в комнату и бросилась к постели.
Стояло чистое, ясное утро. Свежий ветер дул доктору в спину всю дорогу к дому. У окна верхнего этажа стоял полностью одетый мальчик. Он даже не махнул рукой в ответ на восклицание доктора:
– Что я вижу? Ты встал! О, Господи!
Доктор почти бегом поднялся по лестнице. Задыхаясь, он влетел в спальню.
– Почему ты не в постели? – спросил он мальчика и, не дожидаясь ответа, бросился выстукивать ему грудную клетку, щупать пульс и мерять температуру. – Просто удивительно! Нормально. Боже мой, нормально!
– Я никогда больше не буду болеть, – чуть слышно сказал мальчик. Он стоял и смотрел в открытое окно. – Никогда.
– Я надеюсь. Ну что же, ты выглядишь прекрасно, Чарльз.
– Доктор!
– Что, Чарльз?
– Теперь я могу ходить в школу? – спросил мальчик.
– Завтра уже будет можно. Похоже, что ты туда прямо-таки рвешься.
– Да, я люблю школу. И всех ребят. Я хочу играть с ними, бороться, плеваться, дергать девчонок за волосы, пожимать руки учителям, отираться в раздевалке. Я хочу вырасти, попутешествовать, пожать руки людям всего мира, жениться, иметь много детей, ходить в библиотеки, брать книги – все это и многое другое. Я очень хочу, – сказал мальчик, глядя в сентябрьское утро. – Как вы меня назвали?
– Что? – доктор опешил. – Я назвал тебя твоим именем Чарльз.
– Я думаю, лучше быть Чарльзом, чем оставаться вообще без имени, – пожал мальчик плечами.
– Я рад, что ты хочешь вернуться в школу, – заметил доктор.
– Я действительно очень жду этого, – улыбнулся мальчик. Спасибо вам за помощь, доктор. Давайте пожмем друг другу руки.
– С удовольствием.
Они серьезно пожали друг другу руки. В окно дул свежий ветер. Рукопожатие продолжалось с минуту, мальчик улыбался старику и благодарил его.
Потом, смеясь, он проводил доктора вниз, до машины.
Мать и отец бросились вслед за ними пожелать доктору счастливого пути.
– Здоров, как бык! – заметил доктор. – Невероятно!
– И силен, – вторил отец. – Он сам выпутался сегодня ночью. Не так ли, Чарльз?
– Да?
– Конечно! А как же?
– Это было так давно, – сказал мальчик.
– Да, давненько.
