— Это ко мне, — сказал голос из толпы. — Офицер полиции Баннион. Какая у вас жалоба?
Остолбенев, стряпчий Клемент заморгал и в конце концов проблеял:
— Я удаляюсь.
— Живым тебе за ворота не выйти, — развеселился Дун.
— Я остаюсь, — произнес стряпчий. — Однако…
— Однако — что? — спросил отец Келли, а между тем в шеренге заблестели штопоры, и в воздух полетели пробки.
— Вы нарушаете букву закона.
— Никоим образом, — спокойно возразил священник, — Мы всего лишь сдвигаем знаки препинания и ставим точки над «1».
— Смирно! — скомандовал Финн, видя, что все готовы.
По обе стороны могилы замерли жаждущие, каждый с бутылкой отборного вина — «Шато лафит Ротшильд», «Ле Кор-тон» или «Кьянти».
— Мы все это выпьем? — спросил Дун.
— Закрой рот, — сказал священник, устремляя взор к небу. — Боже милостивый, — начал он. Тут все склонили головы и сдернули кепки. — Боже милостивый, позволь возблагодарить тебя за то, что нам предстоит получить. Хвала тебе, Господи, что ты направил светлый разум Гибера Финна, который это придумал…
— Хвала тебе, — подхватил негромкий хор.
— Пустяки, — зарделся Финн.
— И благослови это вино, которое, возможно, пойдет окольным путем, но в конце концов просочится туда, куда нужно. А если нынешнего дня окажется мало, если мы всего не осилим, помоги нам, Боже, возвращаться сюда каждый вечер до тех пор, пока вино не упокоится с миром.
— Ах, золотые слова, — умилился Дун.
— Ш-ш-ш, — зашипели со всех сторон.
— И, сообразно духу сего события, Боже милосердный, не следует ли нам с открытым сердцем пригласить нашего друга, стряпчего Клемента, присоединиться к нам?
Кто-то подсунул стряпчему бутылку лучшего вина. Тот подхватил ее, чтобы не разбить.
— И наконец, упокой, Господи, душу старого лорда Килготгена, чьи многолетние собирательские труды помогут нам пережить этот скорбный час. Аминь.
— Аминь, — повторили все.
— Смирно! — выкрикнул Финн.
Мужчины замерли, подняв бутылки.
— «За хозяина глоток…», — начал священник.
— «…да глоток на посошок!» — договорил Финн.
Теперь кладбищенскую тишину нарушало только сладостное бульканье, и вдруг среди этих звуков, как вспоминал через многие годы Дун, из опущенного в могилу гроба раздался жизнерадостный смех.
— Добрый знак, — сказал изумленный священник.
— И верно, — кивнул душеприказчик, услышавший то же самое. — Добрый знак.
Прожив добрый десяток лет в этом старом доме, Клара Пек сделала поразительное открытие. На лестнице, что вела на второй этаж, прямо над головой…
Обнаружился лаз в потолке.
— Вот так штука!
Она поднялась на один пролет, приросла к лестничной площадке и недоуменно уставилась в потолок, не веря своим глазам.
— Быть такого не может! Как это я прохлопала? Надо же, у меня в доме, оказывается, есть чердак!
Тысячу дней, тысячу раз она поднималась и спускалась по этой лестнице — и ничего не замечала.
— Куда ты смотрела, старая дура!
И она устремилась вниз, едва не полетела кубарем и даже не вспомнила, для чего поднималась наверх.
Перед обедом она, как взбудораженная девчонка-переросток, тощая, с бескровными щеками и блеклыми волосами, снова пришла постоять под этой дверцей: стреляла горячечным взглядом, прикидывала, размышляла.
— Ну, допустим, нашла я эту чертову лазейку, я дальше что? Не иначе как за ней чулан. Вот ведь…
И в смутной тревоге побрела в комнату, предчувствуя скорое умопомрачение.
— Не бери в голову, Клара Пек! — приговаривала она, когда чистила пылесосом гостиную. — Тебе всего-то пятьдесят семь годков. Из ума пока не выжила, слава богу!
Нет, почему она раньше ничего не замечала?
Да потому, что тишина здесь была особенной — вот почему. Крыша никогда не протекала, так что с потолка не капало; балки не скрипели от ветра; мышей не было и в помине. Вот если бы сверху донесся шепот дождя, стон древесины или мышиный топоток, она бы непременно подняла голову и увидела этот лаз.
Но дом хранил молчание, и она оставалась в неведении.
— Будь оно неладно! — вырвалось у нее за ужином.
Она вымыла посуду, часов до десяти почитала и легла спать раньше обычного.
Как раз в ту ночь ей впервые послышался приглушенный стук, будто наверху кто-то отбивал морзянку, а потом принялся выцарапывать гвоздем всякие гадости под прикрытием равнодушного, бледного, как лунный свет, потолка.
В полусне она прошептала одними губами: «Мышь?»
А потом наступил рассвет.
Спускаясь на кухню, чтобы приготовить завтрак, она не сводила пытливых девчоночьих глаз с дверцы в потолке и поймала себя на том, что у нее чешутся руки принести стремянку.
— Черта с два, — пробормотала она. — Еще не хватало карабкаться на пустой чердак. Вот пройдет неделя…
Через три дня лаз пропал.
Точнее, Клара о нем забыла. Словно его и не бывало.
Зато на третью ночь мыши — или какие-то неведомые твари — опять заметались над потолком, ни дать ни взять седые, как паутина, призраки на зыбких лунных дорожках.
После такого сравнения на ум пришли сухие колючки, пушинки одуванчика и обыкновенные клочья пыли — мало ли что слетает с подоконника на чердаке.
