— При состоянии Блэков ему не светит стать холостяком, — съязвил Филипп Диггори. Хаффлпаффцы засмеялись. Том щурился на красные огоньки, ожидая своей очереди. Наконец, учитель назвал его фамилию. Том вышел и, преодолевая волнение, раскрутил шар.
— Волшебник-левша вращает шар судеб, — улыбнулся Лариджани, хотя в его голосе сквозило волнение. — Власть и честолюбие в своем предельном выражении. — Том нахмурился. — Что видите, мистер Риддл?
— Три карты и зеркало, — пожал плечами Том. Он боялся, что перед ним предстанет змееподобное лицо и был счастлив, что этого не произошло. — Все три черви. Восьмерка, десятка и дама. Причем на каждой, — пригляделся он, — есть черные сердца.
— В Вашей жизни будут три женщины, — сказал учитель. Том почувствовал, что лицо заливает краска. — Сестра, друг и влюбленная девушка. Каждая из них попробует подарить Вам любовь, но вместо этого причинит страдания. После чего, — задумался профессор, — Вам будет предложен выбор.
— Я буду выбирать после того, как три девушки причинят мне боль? — Подавленный Том вернулся в кресло, размышляя над странными образами.
— Берегись, Томми, тебя сгрызут три гарпии, — хихикнул Филипп. Риддл с улыбкой послал ему заклинание зажима, и блондин, забыв свое остроумие, схватился за лодыжку.
— Что же, Ваша очередь, мисс Гринграсс, — лукаво заметил профессор Лариджани. — Учитывая, что Вы родились под парадоксальным знаком Водолея, мы, думаю, увидим нечто необычное.
— Пожалуйста… Я не хочу ничего знать, — прошептала Эмилия, хлопая ресницами. От волнения она скинула дорогие туфельки и залезла с ногами в кресло, поджав под себя маленькие ступни и обхватив руками точеные белые коленки.
Том задумчиво посмотрел в окно на толпу первогодок. У него никогда не было сестры, и, тем более, он не мог представить, что будет с кем-то тискаться, как Бренда или Люси. И все же слова профессора его почему-то взволновали. Если даже капризную и изнеженную Эмилию встревожили предсказания по шару, значит, что-то тут было не так.
Оливия Хорнби не бросала слов на ветер. С начала семестра она, как прирожденная охотница, организовала настоящую травлю Миртл. Прежде всего, Оливия прозвала соперницу «прыщавой плаксой» и сделала все, чтобы эта кличка получила широкую огласку. Затем она натравила на райвенкловку подруг — Ариану и Эллис, которые ходили за Оливией как тени. Слизеринки выслеживали Миртл, запускали с помощью левитации куриные яйца и разбивали их над головой жертвы — благо в хозяйстве у Огга водилось много кур. Иногда они наколдовывали липкую дрянь, в которую попадала Миртл.
— Хотелось бы повесить очки Прыщавой Плаксы целыми, — притворно вздохнула Оливия на уроке травологии, удостоверившись, что соперница слышит ее.
— Ты уверена, что их получишь? — шепнула Ариана.
— Не позднее зимы, — стрекотала слизеринка. — Место, куда повесить трофей, я присмотрела. А потом, — мечтательно добавила она, — хочу коврик из кожи Плаксы! Расстелю его у кровати: и трофей шикарный, и ножкам по утрам будет теплее, особенно зимой…
— Заткнись, гадюка! — крикнула Миртл к изумлению притихшего класса.
Оливия, ожидавшая такого поворота, тихонько наслала на чернильницу Миртл заклинание левитации. Чернильница взлетела и опрокинулась на сидевшую рядом райвенкловку Кристин Фейгвуд. Профессор Бири отчитал Миртл и снял с Райвенкло тридцать баллов. После уроков Оливия удовлетворенно наблюдала, как райвенкловка заливалась слезами на подоконнике.
— Прыщавая еще не представляет, кому осмелилась объявить войну, — сообщила подругам слизеринка, идя вприпрыжку на обед. — Ой, Том, привет! — радостно крикнула она, поправляя складки форменной юбочки.
Риддл вяло помахал ей, от чего девочка пришла в восторг. По непонятной причине Оливия обожала его, спрашивая совета по любому вопросу. Сам Том, щурясь от яркого солнца, с тревогой читал письмо Миранды. Девочка писала, что болезнь ослабла, но профессор Дуйзинг оставляет ее до конца июля.
С наступлением погожих дней Люфтваффе возобновили налеты, и вскоре от бомбежки пострадал Собор святого Павла. Еще хуже шли дела на Балканах: объединившись с болгарами, Вермахт заставил союзников дорого заплатить за зимние успехи. В «Пророке» публиковали колдографии бесконечных колонн немецких мотоциклов, вьезжавших в Любляну и Белград. Десятого мая эсэсовцы, как туристы, взобрались на Акрополь и установили штандарт со свастикой над Парфеноном. Друэлла в то утро съязвила, что скоро на континенте не останется государств, кроме Рейха.
С началом лета страх окончательно поселился в Хогвартсе из-за наделавшего переполоха десанта Вермахта на Крит. Газеты успокаивали, что парашютисты понесли огромные потери, но они упрямо шли к Ираклиону. В первый день лета все было кончено: волшебники с кокардами в виде черепов прохаживались вдоль руин Кносского дворца.
— А ведь мы следующие, — заметила Друэлла, отложив газету.
— С чего ты взяла, Розье? — прыснул Мальсибер. Его вечная тень Энтони Крэбб тупо рассмеялся.
— Потому что мы такой же остров, балда, — резонно возразила Друэлла.
