Элизабет вскинула голову. Волосы ее отросли, несколько непокорных темных завитков выбивалось из-под чепца. Впервые я смог как следует рассмотреть ее лицо, теперь не обезображенное ни царапинами, ни грязными разводами. Вне всякого сомнения, Элизабет была очень миловидна, однако выражение ее лица свидетельствовало о твердом и решительном характере. Взгляд ее, прежде источавший ярость и отчаяние, ныне был ясен и полон беспредельной грусти.
— Нет, сэр, вы сделали очень много. — Голос Элизабет слегка дрогнул, и она крепче сжала руку своего дядюшки. — Я знаю, что вы спускались в тот ужасный колодец. Бабушка моя хотела вас убить, и это ей едва не удалось.
Элизабет взглянула прямо в глаза Бараку.
— Я помню, как в тюрьме вы заговорили со мной, сэр. Ваши слова помогли мне осознать, что, решившись молча выносить страдания, я никому не принесу добра. Напротив, причиню зло не только себе, но и моему доброму дяде. Вы заставили меня на многое взглянуть по-новому.
— Если я действительно помог спасти вас, сударыня, это для меня великая честь, — с низким поклоном произнес Барак.
Теперь я считаю себя вечной должницей вас обоих. Я вела себя ужасно, и все же вы не отказали мне в своей помощи и поддержке. Вы оба и дядя Джозеф. Губы Элизабет задрожали, и она вновь склонила голову.
— Тот, кто считает, что страдание облагораживает человека, заблуждается, — мягко сказал я. — Как правило, страдание ведет к озлоблению. Не вините себя слишком сурово, Элизабет. Самоуничижение — одна из разновидностей добровольного мученичества. Оно никому не идет на пользу.
— Вы правы, сэр, — проронила Элизабет, взглянув на меня с грустной улыбкой.
Джозеф погладил ее руку.
— Элизабет еще не успела оправиться от перенесенных потрясений, — произнес он. — Жизнь в деревне действует на нее благотворно, а пребывание в Лондоне, напротив, навевает слишком тягостные воспоминания. Однако она настояла на том, чтобы приехать сюда. Ей давно хотелось лично выразить вам свою признательность.
— Мы счастливы, что смогли оказать услугу Элизабет, — улыбнулся я и после недолгого колебания спросил: — Джозеф, а как поживает ваш брат?
— Для него стало тяжким ударом, когда Сабину признали виновной в непредумышленном убийстве. Теперь он намерен продать дом, чтобы обратиться к королю с просьбой о помиловании. Я навещаю его каждую неделю. Сейчас ему нужна поддержка.
Джозеф немного помедлил и сообщил:
— Мать моя скончалась.
— Я об этом не знал.
— В Ньюгейте, неделю спустя после ареста.
— Из-за последствий падения?
— Нет, она ударилась не так уж сильно, — покачал головой Джозеф. — Думаю, после того, как семья запятнала себя позором, у нее пропало всякое желание жить.
Я молча кивнул.
— Нам пора идти, — заметил Джозеф, взглянув на Элизабет. — Мы были очень рады вас увидеть. Нам обоим давно хотелось поблагодарить вас.
Джозеф и Элизабет пожали нам руки. Ручка Элизабет оказалась тонкой и хрупкой, как птичья лапка. Попрощавшись с нами, Джозеф повел племянницу наверх, на набережную. Проводив их взглядом, я отметил про себя болезненную худобу Элизабет.
— Как вы думаете, она поправится? — спросил Барак.
— Не знаю. Но, по крайней мере, теперь мы можем на это надеяться.
— Скажите, а с леди Онор вы встречались? — В глазах Барака мелькнуло знакомое мне насмешливое выражение. — Я слышал, она тоже уехала из Лондона.
— Вашей осведомленности можно позавидовать, Барак, — со смехом ответил я. — Нет, я более не встречался с леди Онор.
— Очень жаль, что у вас ничего не вышло.
— Нас разделяет слишком большое расстояние, — с горечью произнес я. — Положение в обществе чересчур много значит для леди Онор. Как и для старухи Уэнтворт, — нахмурившись, добавил я. — Впрочем, к чему об этом говорить. Думаю, мне бы быстро наскучили все эти званые вечера и торжественные приемы. Я предпочитаю оставаться простым адвокатом и заниматься своим делом. Кстати о делах, — со вздохом произнес я, — мне надо, не откладывая, отправиться в Линкольнс-Инн и просмотреть свои бумаги. Процесс Билкнэпа еще не закончен. Я должен обратиться в суд лорд-канцлера.
— Не забывайте, что этим вызовете гнев Ричарда Рича. А он — опасный враг.
— Ничего, я сумею за себя постоять. — Я вдохнул воздух полной грудью. — На то и существует закон, чтобы соблюдать его. На то и существуют законники, чтобы добиваться справедливости. Разумеется, в том случае, когда это возможно.
— А мастера Скелли вы уже видели?
— Да, сегодня утром. Теперь, когда у него есть очки, он стал писать куда более четко. Хотя по-прежнему ужасно медленно.
Я помолчал, глядя на воду, потом негромко произнес:
— Мы, люди, чрезвычайно склонны к тому, чтобы унижать и мучить других людей. Невозможно без содрогания вспомнить, как поступили с Элизабет члены ее почтенного семейства. Но ведь и я мучил Скелли, хотя и невольно. Сторонники Реформации хотели разделаться с папистами, теперь паписты, в свою очередь, хотят уничтожить реформаторов. Неужели этой взаимной ненависти не будет конца?
