— Итак, ныне вы мой помощник. Однако поначалу вы действовали как соглядатай, ведущий за мной слежку.
Однако Барак явно не желал продолжать неприятный разговор.
— А что до дела Уэнтвортов, тут с первого взгляда видно, что девчонка не виновата, — заявил он. — Знаете, о ком я вспомнил, глядя на нее в суде? О Джоне Ламберте. Том самом, которого сожгли на костре.
Я слишком хорошо помнил о сожжении Джона Ламберта. То был первый протестантский проповедник, который, по мнению короля, зашел слишком далеко. Полтора года назад он был обвинен в ереси за то, что отвергал возможность превращения хлеба и вина в плоть и кровь Христову. Сам король, в качестве верховного судьи и главы Церкви, вынес ему смертный приговор. То было первым серьезным отступлением с пути Реформации.
— Жестокая казнь, — пробормотал я, вперив в Барака испытующий взгляд.
— Вы на ней присутствовали?
— Нет. Я не охотник до подобных зрелищ.
— Милорд настаивает, чтобы его приближенные присутствовали на казнях еретиков и государственных изменников. Он считает, что таким образом они доказывают свою верность королю.
— Знаю. В свое время он заставил меня присутствовать на казни Анны Болейн.
На мгновение я закрыл глаза, охваченный тягостными воспоминаниями.
— Ламберт умирал медленно. Огонь долго не мог высушить всю его кровь, — донесся до меня голос Барака.
Взглянув на него, я с облегчением убедился, что на лице его мелькнуло выражение ужаса и отвращения. Смерть на костре — одна из самых мучительных, и в дни, когда обвинениям в ереси и государственной измене не было числа, подобного конца опасался каждый. Я вздрогнул и провел рукой по лбу. Голова у меня горела. Как видно, ее напекло солнцем.
— Знаете, почему та девушка напомнила мне Ламберта? — продолжал Барак, опершись локтями на стол. — Он подошел к столбу молча, опустив голову, и ни словом не ответил на насмешки толпы. Она держалась так же. Потом, на костре, он, конечно, кричал во весь голос, — добавил Барак. — Тут любой закричит.
— Вы хотите сказать, что Элизабет держалась как мученица?
— Да, именно мученица, — кивнул Барак. — Это самое подходящее слово.
— Но почему?
— Откуда мне знать? — Он пожал плечами. — Вы правы, что собираетесь поговорить с ее родными. Уверен, побывав у них дома, вы многое поймете.
Мысль о том, что Элизабет ведет себя как мученица, до сих пор не приходила мне в голову, но теперь я понял, насколько она справедлива. Я внимательно посмотрел на Барака. Кем бы ни был этот малый, он отнюдь не глуп.
— Я отправил Саймона с запиской к Джозефу, — сообщил я, поднимаясь из-за стола. — Попросил его зайти сюда завтра к полудню. А до этого мы должны осмотреть место, где вы видели греческий огонь в действии. Так что встать придется рано. Где она расположена, эта пристань?
— Вниз по реке, сразу за Дептфордом.
— А сейчас я должен просмотреть бумаги. Будьте любезны, принесите их. — Хорошо. — Барак с готовностью вскочил. — Вижу, вы не привыкли терять времени даром. Весь завтрашний день расписали по часам. Милорд в вас не ошибся. Не зря он говорил, что вы сразу сообразите, с какого конца браться за дело.
Солнце уже клонилось к закату, когда я устроился в саду, чтобы ознакомиться с содержимым сумки Барака. За последние два года я немало сделал для украшения собственного сада и часто сидел там, наслаждаясь тишиной и ароматом цветов. Замысел сада был чрезвычайно прост: квадратные клумбы разделялись решетками, увитыми плющом. Мне вовсе не хотелось любоваться всякого рода замысловатыми выдумками, которые порождают лишь недоумение; в саду моем царили простота, покой и порядок. Когда-то я думал, что благодаря реформам покой и порядок воцарятся во всем мире, однако давно уже осознал всю тщетность подобных надежд. В последнее время я все чаще мечтал о том, чтобы оставить Лондон, перебраться в деревню и там предаться безмятежной и тихой жизни. Однако до исполнения этого намерения было еще слишком далеко. Радуясь, что наконец остался в одиночестве, я устроился на скамье и раскрыл сумку.
Первым делом я взялся за бумаги, привезенные Майклом Гриствудом из монастыря. То были несколько древних рукописей, которые монахи-переписчики снабдили тщательными иллюстрациями. В каждой из этих рукописей давалось подробное описание того, как использовать греческий огонь. Иногда авторы назвали его также «летучий огонь», иногда «дьяволовы слезы», иногда «темный огонь».
Последнее название привело меня в замешательство.
«Как может огонь быть темным?» — в недоумении спрашивал я себя.
Странное видение предстало перед моим внутренним взором: черный огонь, извергаемый черными глыбами угля. Но тут речь шла совсем о другом.
В сумке обнаружилась также страница, написанная по-гречески. По всей видимости, она была вырвана из книги, посвященной жизнеописанию византийского императора Алексея Первого, который правил четыре столетия назад. Вот что там говорилось:
