– Аэуа… – издала краткий невнятный звук Марьяна Альбертовна. Но ее замешательство длилось лишь краткий миг. – Хотите сказать, что Максимилиан Иванович вам ничего не объяснил? – ровным тихим голосом произнесла директриса. Тон ее при этом не оставлял сомнений в том, что кому-то совсем скоро придется попасть под залп критики по-настоящему тяжелой артиллерии.
– Для того, чтобы я сейчас не находился среди информационном вакуума в процессе данного обсуждения, Максимилиан Иванович не наделил меня абсолютно никакими сведениями, – кивнул я.
«Абсолютно никакими» выделил сознательно – фон Колер последние дни особенно усердствовал в своей нудной дотошности, так что пусть теперь отдувается от разъяренной директрисы. Да, я такой.
– Вы любите проигрывать, Артур Сергеевич? – неожиданно поинтересовалась Марьяна Альбертовна.
– Нет, – просто ответил я.
– Проигрывать не любит никто. Победитель всегда только один, проигравших много больше. В учебных заведениях императорского рейтинга существует негласная традиция распределения тех, кто может выигрывать. В ваш выпускной год у меня в гимназии оказалось всего два человека – вы и Валерий. И вместо того, чтобы принимать участие в жизни гимназии, вы оба решили самоустраниться от общественной деятельности.
Кажется, я начал понимать – совсем немного, правда. То, что озвучила сейчас директриса было похоже на систему драфта игроков в НХЛ – когда клубы, занявшие низкие места в таблице предыдущего сезона, в следующем имеют первоочередное право на выбор молодых талантов.
– Мне не понятно вот что… – проговорил я, глядя в глаза директрисе, – в пяти классах выпускного года более ста человек. И среди них только двое тех, что может выигрывать?
– Вы не поняли, Артур Сергеевич. Среди ста моих учеников второго года есть весьма способные. Вопрос не в том, кто может. Вопрос в том, кто не побоится выигрывать. Все еще не понимаете? – внимательно посмотрела на меня женщина.
– Прошу простить, но не совсем.
– Доля сильных – выигрывать. Победой сильного никого не удивишь, зато поражением…
– Оу, – теперь уже была моя очередь удивляться. Проглотив сразу несколько удивленных возгласов, я удивленно взирал на собеседницу. И постепенно начинал осознавать, о чем вообще речь.
Еще на собрании директриса сама предельно откровенно сказала, что ее гимназия не принадлежит к числу тех, кто находится на верхних строках императорского рейтинга. И здесь уже начинается взрослая жизнь – да те же дуэли разрешены с момента достижения пятнадцати лет, после первого совершеннолетия. Самостоятельные в смысле разрешены, до этого момента все происходит лишь с согласия родителей.
И ведь действительно, для того что выигрывать недостаточно умения – надо еще не боятся это делать. Здесь все играют вдолгую. В пятнадцать лет перед многочисленными зрителями расстроив на общественной трибуне или спортивной площадке его императорское высочество, к примеру, в двадцать пять с его легкой руки можно уехать на глухую погранзаставу без обратного билета, попрощавшись со столичной карьерой. А то еще и с женой или семейным благополучием – зависит от степени нанесенной обиды.
Не зазорно проигрывать только сильному или равному, во всех остальных случаях проигрыш – несмываемое пятно на репутации. Даже из интересующихся спортом мало кто помнит, кого побеждали немцы в футболе перед своими чемпионствами, зато все помнят, как они проиграли Южной Корее.
И те же аравийцы собирались варить меня двое суток в котле, не давая умереть в процессе не из-за того, что такие кровожадные звери, а оттого что кто-то из недоброжелателей рода активно вбрасывал информацию о проигрыше молодого наследника. У нас с Амином, когда в самолете мы договорились о реванше, было пара минут перекинуться словами, и юный амир позволил себе немного откровенностей.
Вот только сейчас остается только один вопрос, который я сегодня вечером задам фон Колеру – почему директриса, которая по должности ориентируется в высшем обществе как рыба в воде, считает меня тем, кто должен принести ей победы, не боясь при этом за свое будущее.
Мое удивление от осознания услышанного было столь велико, что отметив у Марьяны Альбертовны ассистант, я покинул кабинет и направился в парк, разделяющий корпуса гимназии. Здесь попытался было изучить состав класса, но смотрел на буквы и не видел слова – думая о только что услышанной информации.
Директриса ошиблась в моем статусе? Или действительно я могу вести себя на все деньги, не опасаясь последствий? И если это так, то почему? Ответ на этот вопрос связан с кем – с моим отцом, или с матерью, о которой в памятной беседе Безбородко не дал Демидову даже упомянуть? Или это все следствие моих способности?
Голова понемногу уже начинала гудеть от мыслей. Я был так погружен в раздумья, что даже не сразу заметил, как по совсем недавно тихой тенистой аллее мимо с гомоном двигаются сразу несколько групп гимназистов, активно переговариваясь.
