— Серьезно? — он насмешливо поднял бровь. — Такая девушка? Такая камера? Такой талант?
Я сжала зубы, пытаясь сохранить остатки самообладания, но его тон пробирал до глубины. Его презрение и недоверие били по мне сильнее, чем любое физическое действие.
— Я приехала две недели назад! Живу в доме на окраине села. И собираюсь завтра выйти на работу, идиот деревенский! Сдался ты мне больно! — я вскочила на ноги и снова налетела на него, пытаясь забрать то, что было для меня дороже всего здесь.
То, что случилось дальше заняло доли секунды. Всего какие-то доли секунды, которые мне показались вечностью.
Я схватила за ремешок чехла, вырывая камеру из рук, но он выскользнул из пальцев. Андрей попытался перехватить аппарат, но не успел. Как в замедленной съемке я увидела, что моя камера летит вниз, падает на сухую дорогу, отскакивает от булыжника, разбивая объектив и соскальзывает в дренажную канаву, полную грязи и воды.
Доли секунды. И больше камеры у меня не было.
Шок сковал меня. Я просто стояла, глядя на то, что осталось от моей камеры, как будто не могла поверить своим глазам. Это было не просто устройство — это была часть меня, моя работа, моё спасение. Теперь всё оказалось в грязи, уничтоженное в одно мгновение с тихим похоронным бульканьем.
— Блядь…. — прошептала я, падая на колени перед канавой.
— Вот… — тихо, но раздражённо выругался Андрей, явно не ожидая такого исхода.
Столько лет работы, столько вложенных сил и средств. Мое единственное спасение, отдушина, мое хобби, мое увлечение…. Я смотрела на грязную воду и не могла поверить в случившееся. На глаза навернулись злые слезы боли. Дрожащими руками попыталась залезть в холодную воду и вытащить то, что осталось.
— Стой, — Андрей перехватил мою руку и сам залез почти по плечо в грязь, доставая оттуда мою разбитую жизнь. Вытянув камеру, испачканную и с расколотым объективом, он протянул её мне, но его лицо оставалось бесстрастным, хоть в глазах и мелькнула тень сожаления.
Я смотрела на камеру в его руках, чувствуя, как что-то внутри меня окончательно ломается. Молча вытащила карту памяти и бросила в него.
— Подавись, сука!
Не дожидаясь реакции, встала. Собрала сумки с продуктами, которые валялись на земле, и повесила то, что осталось от камеры, на грудь. Пусть грязь стекала по синей футболке — мне было всё равно. Всё внутри онемело, и, не сказав больше ни слова, я молча пошла к дому, не оборачиваясь.
И даже не замечала, как по лицу катятся слезы, оставляя грязные следы на щеках.
Май.
Дома я машинально поставила пакеты на кухне — сил их разбирать просто не было. Камеру бережно положила на стол, несмотря на то, что из неё продолжала капать чёрная вода. Села на лавку, опустив тяжёлую голову на стол. Внутри всё опустело, и даже на то, чтобы плакать или ругаться, не было сил. Какой смысл?
Эту камеру я купила несколько лет назад, экономя на всём, отказывая себе в лишнем. Она была символом моего нового начала, моих успехов и движения вперёд. Иронично, что сейчас она разбита, как и моя чертова жизнь.
Эта деревня, словно клетка с невидимыми прутьями, сжимала меня всё сильнее. Она убивала всё, что мне было дорого, заставляла чувствовать себя беспомощной. Я искренне пыталась что-то изменить, начать заново, но каждый раз судьба снова и снова сталкивала меня с землёй, тыкая в грязь, словно давая понять, что ничего хорошего от жизни мне больше не ждать.
От злости потемнело в глазах. Мой взгляд случайно упал на блюдце с едой, как всегда стоящее под лавкой у печи. С яростным криком я подняла его и с размаху швырнула о печь.
— Суседко? Да? — закричала я в пустоту. — Да пошел ты в задницу, суседко! Ничего ты мне не сделаешь, как и вся ваша чертова деревня! Хрен тебе, а не еда!
Блюдце разлетелось на осколки, и от этого ощущения крушения внутри меня вспыхнул новый виток ярости. Я схватила останки камеры, свою самую большую потерю, и с размаху швырнула её на пол. Разбитая техника глухо ударилась об пол, но мне этого было недостаточно. Я подняла её снова и снова, била об пол, словно пытаясь сломать не только камеру, но и ту безысходность, что жгла меня изнутри.
— Вот тебе! — кричала я, чувствуя, как всё больше и больше погружаюсь в это бешенство.
Я выскочила из дома, едва дыша от накатившего бешенства, и рванула к бане. Натоплю её так, чтобы уши сворачивались, и вымоюсь, наконец, в горячей воде! До этого я не рисковала сильно топить баню, лишь слегка прогревала её, но сегодня это казалось единственным способом избавиться от всей грязи, боли и злости, что копились внутри.
Я бросала берёзовые поленья в топку одно за другим, рыча от злости, проклиная свою жизнь и всех вокруг. Каждое полено ударялось с глухим стуком, словно моя ярость превращалась в физическую силу. Ещё, ещё и ещё. Огонь в печи ревел, как отражение моей собственной ярости.