Я перевел взгляд на лицо. Чуть раскрасневшиеся щечки, вздернутый носик, большие голубые глаза, брови вразлёт, сильно темнее убранных в хвост тёмно-русых волос (углём подкрашивает, что ли?), высокий лоб, непослушная чёлка... Симпатичная. Интересно как случилось, что вместо удачного замужества, она стала прислужницей в таверне? Почему она, вместо того чтобы растить детей и любить мужа, раздвигает ноги в комнате на втором этаже рыгаловки за деньги? Не, не интересно. Она мне вообще не нужна. Но сжимающаяся, на протяжении последнего полугодия, пружина сегодня, наконец, распрямилась. Глядя на неё я ощущал жар, распространяющийся от паха, через живот к плечам, а член, казалось, сейчас лопнет.
Я опустился в воду, прислужница, качнув бедрами, одну за другой погрузила в корыто ноги, и опустилась сама, оседлав меня. Я зачерпнул воды и мыла и протянул ладони к её груди. Не спеша намылил - её руки проделали то же со мной. Ладони скользнули ниже - как и её. Волшебное ощущение - касаться горячего, наливного женского тела подушечками пальцев, ладонями. Пропускать меж пальцев покрытые пеной соски.
То ли выпитое пиво, то ли кровавая бойня, наконец ударили мне в голову, застилая взор красным, пульсирующим туманом. Я еле сдерживал желание, стиснув зубы продолжая намыливать это продажное тело и омывать его водой.
В конце мы вылили друг на друга по ведру воды, и ополоснувшись таким образом, выбрались из корыта, вода в котором стала серой от грязи и мыла. Девушка хихикнула и бросилась на постель. Чёрт подери, настоящая кровать. С простынями. Периной. Подушкой. И обнаженным, готовым и жаждущим телом на них.
Мысли пропали снова. Я подмял под себя трепещущее тело, с готовностью раздвинувшее бёдра навстречу, и нетерпеливо засадил по самы яйца в горячую, скользкую, влажную щелочку. И впал в забытие, временами выныривая чтобы отметить, что я то целую её пухлые, искусанные губы, то зарываюсь лицом в её упругую грудь, и рывками вколачиваюсь внутрь.
В головокружительном умопомрачении, едва я закрывал глаза от наслаждения, мелькали образы. Тонкая как тростинка, покрытая синяками обнаженная Амара в бане, пахнущей смолой и мылом. Ведьма, пахнущая старостью аж глаза слезились. Если бы в Амаре была хоть толика ненависти - она пошла бы по стопам ведьмы, но она вместо этого пошла в монастырь. Меня чуть не вырвало, но тут всплыл образ Лераэ, чья красота была бесподобной и невиданной мною прежде. Почему-то у неё были светлые волосы. "Ты холоден к женщинам? Ты возжелаешь их," - сказала она, разводя руки в стороны, и золотистые одежды царицы пали к её ногам...
Я открыл глаза, выхыватив на миг из реальности изогнувшееся тело подо мной, с приоткрытым ртом и закатившимися глазами, и тут же прикрыл, проваливаясь в новое видение, проваливаясь в прошлое.
Я не знал как её звали. Она была в нашей деревне проездом, и озарила мою беспросветную жизнь своим сиянием, когда подошла ко мне, цедящему своё дешманское пиво в тёмном углу, и предложила выпить. Выпила она много, и когда мы вышли на воздух я впервые обнимал за талию девушку, которой не нужно было ничего говорить. Я навсегда запомню тот летний день, мы шли не разбирая дороги по вечерней духоте, когда началась гроза, и мы спрятались от неё под навес пустующей конюшни. У неё обнаружился бурдюк вина. Мы попеременно прикладывались к нему, освещаемые яркими зарницами, пока с неба на землю рушилась стена воды, брызги которой промочили нашу одежду. И тогда она взяла меня за руку и сунула её себе запазуху, согрев мою ладонь теплом своей груди. Она повернула ко мне голову, чуть запрокинув и прикрыв глаза, и я пригнувшись, слился с ней в поцелуе...
Прежде пожирая глазами, теперь я жадно исследовал её тело наощупь, в кромешной ночной тьме - молнии стихли, остался только дождь, шуршанием и грохотом о крышу заглушающий все иные звуки.
И я снова вернулся в реальность, сжимая в ладонях грудь прислужницы, прижавшись ртом к её губам, впитывая её лихорадочное дыхание и стоны. И содрогнулся от наслаждения, выплескивая всё что так давно копилось, сперва внутрь, а затем - вдоль вздрагивающего живота, к вздымающейся груди, пара капель долетела до шеи.
Прислужница судорожно выдохнула.
- Это... было невероятно, - задыхаясь сказала она, и осеклась.
Я не знал что ответить.
- Можно... я останусь? - робко спросила она. И тут же скороговоркой добавила. - Новых постояльцев не предвидится, работы по кухне нет, а я встать не смогу, у меня ноги ватные...
Я перевел взгляд на её ноги, широко раскрытые, впившиеся пятками мне в бедра.
- Останься, - ответил я. И со вздохом отвалившись на бок, обнял, зарывшись лицом в её густые, тёмно-русые волосы.
И зачем-то сказал:
- Я люблю тебя.
... Что вызвало долгий прерывистый вздох.
Что было, в принципе, правдой. Этой ночью, в этот миг, я действительно любил её, не зная имени, любил её форму - форму женщины, и то, что в гримуаре было означено непонятным - пока - словом "эйдос". Любил как в первый раз.
