— А позвольте вас спросить, Вр — берет? — Да-с, берет не скрываясь. Еще третьего года ему прислал пароход главноуправляющий заводами У… горного хребта и назвали оный пароход Вр—. По поводу сего еще случился анекдот: когда этот пароход спускали на Неве, то пароход с разбегу врезался в глинистую мель. А светлейший, который при этом присутствовал и говорит: вот, смотрите, смотрите, Вр — в глинку врезался!
— Ха! ха! ха!
Но мне вовсе не было смешно, я помню, напротив, в глазах явилась весьма печальная картина. «Как, подумал я, — неужели даже всесильная воля Государя бессильна искоренить это взяточничество, которое сверху до низу, из конца в конец покрывает и опутывает несчастную Россию. Все в руках взятки, и мое дело точно так же зажато теперь в руках этой всесильной гадины, которая полновластно царствует и правит целой громадной страной… Тяжело! Невыносимо тяжело!»
— Да что же, господа, — сказал Боровиков, — мы все рассуждаем о неподобающем предмете. Что мы за бессребреники собрались тут философствовать. Ну берут, так берут! Ну их к зеленому к… под шанцы! У нас ведь реванш!
— Да! да! Реванш, — встрепенулись все. — Иван Петрович, не угодно ли?
И Струпиков торжественно подошел к ломберному столу, где уже лежали карты и мелки, расстегнул сюртук, вытащил толстый бумажник, и все приступили к делу.
Я незаметно вышел вон.
В последнее время на меня опять нашла непроходимая тоска, с которой невольно должно было мириться.
«Чем кончится следствие и когда я увижу мою добрую Лену?» — спрашивал я себя.
Машинально, по привычке, я пришел на крепостную стену, сложенную из плитняка, сел, свесив ноги вниз, и стал смотреть вдаль, на дорожку, которая спускалась с горы. По ней привозили нам почту из главного штаба.
Сухой ветер поднимал пыль и сдувал пожелтевшие листья чинар. По дорожке медленно тянулись какие-то арбы. Их вели солдатики. Впереди обоза ехал офицер на вороной лошади.
Недалеко от меня на стене стоял наш вахмистр Фердусенко.
— Что это за обоз? — спросил я его.
— А эвто, ваше — благородие, едуть к нам за порохом с Грозной. Пороху там не фатат, так за порохом едуть.
Я дождался, пока обоз въехал в крепость и пошел к себе. Осенний день быстро клонился к вечеру. Уже смеркалось.
Я жил в небольшой плетеной хижинке, обмазанной глиной. Я нанимал эту хижинку у одного казака за 3 рубля в месяц.
Хатка моя была из плитняку, с плоской крышей, обмазанной известкой, и, по правде сказать, комфорт моего помещения был весьма плохой: меньше десяти квадратных аршин, складная, поломанная кровать, которую я приобрел по случаю, простой стол и три подержанных стула, которые я купил у одного армянина. Из этой рухляди делали исключение только два кавказских ковра и медный умывальник. Должно сказать, что эти восточные умывальники составляли предмет конкуренции между нашим офицерством, и за них платили крайне дорого.
Повалявшись с часок на постели и не зная, что с собой делать, я отправился к майору Лазуткину, у жены которого обыкновенно собирались наши крепостные дамы.
На дороге я встретил подпоручика Красковского, очень хорошего малого, всегда готового делить со всякими и горе, и радость.
— Куда бредешь повеся нос? — спросил он меня.
— Иду к Марье Александровой хандру размыкать.
— Обедать там будешь?
— Может быть.
— Ну и я приду. У Боровикова идет гомерическая игра. Приехала какая-то комиссариатская крыса.
— Я был там.
В это время к нам подошел офицер, которого я встретил во главе обоза с арбами. Это был молодой человек лет 22–23, красивый, смуглый, с небольшими черненькими усиками.
— Господа, — спросил он, — не можете ли указать, где квартира капитана Боровикова?
— Как же, как же… С удовольствием даже провожу вас, — вскричал Красковский и двинулся по улице. Я пошел вместе с ними, собственно потому, что девать себя было некуда.
— Вы, кажется, из Грозной приехали?
— Да. Позвольте познакомиться. Поручик Квашников.
— Очень приятно. А это у нас сосланный, — указал на меня Красковский и назвал мою фамилию.
— Ну, что у вас там? Ничего не слыхать?
— Ничего! А вот у вас, кажется, того… собираются.
— Н-нет. Помилуйте… мы здесь живем, как у Христа за пазухой.
— Нет, серьезно. Я слышал, что на вас собираются сделать нападение, что даже комендант крепости доносил об этом в штаб, но оттуда ответили, что им лучше известно, и что никакого нападения не будет.
— Это Анфилатыч доносил? Ха! ха! ха! Помилуйте, разве можно верить его донесениям.
— Я не спорю. Может быть и нельзя. Но штаб вообще не верит никаким донесениям, а вы согласитесь, что нельзя же отвечать так: мы-де лучше вас знаем! Вы здесь живете: кому лучше — вам или штабу — знать, чт
— Это совершенно верно. Но донесение Анфилатыча… Ха! ха! ха!
— Может быть, оно и неверно, но знаете ли… Я вот послан за порохом. И, признаюсь, сам напросился на это поручение, но… я подожду еще порох везти. Потому, во-первых, что порох вообще лакомая вещь, а во-вторых, у меня есть основание предполагать, что все равно нападение будет сделано если не на обоз, то на крепость.
