— Где же Лена? Анна Семеновна, где Надежда Степановна?! — И я бросаюсь в хорошо знакомые мне комнаты.
— Батюшка! Да вы разве ничего не знаете?! Ведь Надежды Степановны нет уж на этом свете… голубушки… — И Анна Семеновна скоропостижно расплакалась.
— Как… когда?..
— Да вот уже 2-го октября год будет… На другой день Покрова скончалась.
— А Лена, Лена где, Анна Семеновна?
— А она, батюшка, в Холмогорах… В монастырь, слышь, отправилась… С Маврой Семеновной, вместе и поехали…
— Как в монастырь?!
Я чувствовал, как силы оставляли меня. Голова закружилась, и в глазах потемнело.
— А так, совсем. Постричься, слышь, хочет…
— Когда же… это? — спросил я глухо.
— А не больно чать давно… Аграфена! Когда, слышь, барышня уехала?..
— Да с неделю надо быть… С неделю… — И Аграфена уставила на меня свои светло-зеленые глаза. Две-три горничных девушки стояли и молча глазели на меня.
— Все, весь дом поручили мне стеречь, — продолжала Анна Семеновна, — до приезда тетеньки, Любовь Степановны. Она ведь наследница всему… Так приедет, значит, принимать… Куда же вы?.. Отдохните с дорожки-то, чайку выкушайте, я живо велю самоварчик поставить…
Но я, ничего не говоря, шатаясь, вышел на крыльцо, велел снова подавать мою телегу и везти меня на городскую станцию.
Через час добыл я себе подорожную в Холмогоры и усталый, голодный опять полетел сломя голову.
Сердце было сжато до боли… Голова кружилась. Я снова бросал рубли, червонцы… только бы скорее, скорее!.. Мне все мерещился черный призрак в шапке монахини!.. О! Неужели это свершится!.. Кто же остановит, поможет!.. Кого просить! Кому молиться?!
Я не буду описывать всех дорожных мучений, несколько раз мне казалось, что я схожу с ума. Раза два привелось мне ночевать, раз я прождал целые сутки лошадей, но наконец, через две недели, меня дотащили до убогого северного городишка. Все в нем глухо, пустынно, мертво. Я велел ямщику остановиться где-нибудь, чтобы переодеться, умыться. Я был весь в грязи…
Он привез меня к какому-то купцу, торговавшему коровами…
Несколько раз принимался я переодеваться и не мог кончить. Руки дрожали, в глазах все кружилось и прыгало. Наконец я собрался и чуть не бегом отправился в монастырь.
Меня встретила привратница и строго допросила, зачем я и кого мне нужно?
— Послушницу… что приехала сюда из П. две недели тому назад со старушкой нянюшкой, Елену Александровну Лазаревскую…
Она посмотрела на меня с недоумением. В это время по монастырскому двору проходила монахиня. Привратница закричала ей:
— Сестра, а сестра… — Она выговаривала «сиср
Сестра подошла, расспросила и так же посмотрела на меня с недоумением.
— Надо к матушке игуменье идти, — сказала — она… Пойти, нешто, сходить?.. Вы, что ли, сродственник будете?
— Брат я… брат ей!.. — И голос у меня задрожал.
Сестра отправилась. Привратница что-то говорила мне, но я не понимал ее.
Я машинально смотрел на двор, заросший травой, на угрюмые, низенькие монастырские здания, маленькие окошечки, со слюдой и с решетками, точно тюремные. Везде контрфорсы. Стены с бойницами… Крепость и тюрьма!..
Время угрюмо тянулось. Прошло более получаса.
На колокольне тихо, заунывно заблаговестили, точно по покойнику.
Наконец из того низенького крыльца, куда ушла монахиня, показались разом две и медленно, переваливаясь и разговаривая, шли к нам.
— Ну что? — вскричал я с нетерпением, бросаясь к ним.
— Да ничего! Благословила пустить… Пойдемте.
И мы пошли по деревянной настилке вдоль чисто выбеленной стены, мимо крылечек и крохотных окошечек.
Мы прошли под какими-то сводами, поднялись по широкой, деревянной, покривившейся лестнице и вошли в низенький коридорчик. В нем было душно, сыро, пахло плесенью. В одной стене его было много дверей, с образками наверху, и перед одной из них, широкой, низенькой, мы остановились. Монахиня постучалась и проговорила нараспев:
— Господи! Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй нас.
— Войдите! — сказал изнутри слабый голос.
Двери отворились. На пороге стояла Лена…
Нет! Это была не она, это была только тень Лены… Что-то прозрачное, исхудалое, испитое, бледное, в широком балахоне из черного шумящего коленкора.
Сердце у меня сжалось и упало при взгляде на нее.
Монахини молча поклонились и затворили за нами двери. Мы остались одни.
Краска залила ей лицо, и вслед за этим она снова страшно побледнела.
Со слезами радости я бросился к ней.
Она с ужасом отступила от меня, протянула вперед руки и проговорила глухим умоляющим голосом:
— Не тронь меня!.. Не тронь меня!.. Не прикасайся!..
— Лена! — вскричал я. — Дорогая моя!.. Неужели ты мне чужая?! Сестра души моей!..
— Я теперь всем чужая… И тебе так же…
— Ты постриглась!.. — вскричал я в ужасе и чувствовал, как сердце во мне останавливалось.
— Нет еще… Я еще не отреклась от мира… перед Господом… но отреклась в душе моей.
— Лена! Лена! — вскричал я и вдруг упал перед ней на колени. — Не убивай себя… Не погребай себя заживо… Ты должна, обязана жить… — Я чувствовал, как слезы подступали у меня к горлу.
