Лицо неандертальца успокаивалось, свирепое выражение исчезло. Он тупо уставился на Бартона.
— Кто? Ну, конечно, — Монат и Пит.
— Очень хорошо. Кто с тобой заговорил первым?
— Монат.
— Повтори мне, что он сказал... что он говорит.
— Монат говорит: «Казз, забудь все, что было в этой хижине. Мы немного побеседуем, потом уйдем, и ты забудешь, что был здесь и о чем мы говорили. Если кто-нибудь тебя об этом спросит, ты ответишь, что не запомнил ничего. И ты не солжешь, потому что все, о чем мы сейчас говорим, уйдет из твоей памяти. Понял, Казз?»
Неандерталец кивнул.
— «Ты забудешь, Казз, еще об одном... о том дне, когда ты первый раз заметил, что у меня и Фригейта нет знаков. Ты еще помнишь это?»
Неандерталец покачал головой.
— «Нет, Монат».
Потом он облегченно вздохнул.
— Кто вздохнул? — спросил Бартон. — Ты?
— Фригейт.
Да, несомненно, это был вздох облегчения.
— Что еще говорит Монат?
— «Казз, ты помнишь, я велел передавать мне все, что рассказывает Бартон о встрече с таинственным человеком, этиком?»
— А-а-а! — протянул Бартон.
— «Ты помнишь об этом, Казз?»
— «Нет».
— «Правильно. Потом я велел тебе забыть об этом приказе. А сейчас вспомни! Ты помнишь, Казз?»
На несколько минут воцарилось молчание. Затем неандерталец вздохнул.
— «Да, сейчас помню».
— «А теперь скажи, Казз, говорил ли тебе Бартон об этом этике? Или о ком-нибудь еще — мужчине или женщине, кто утверждает что он — один из вернувших нас к жизни?»
— «Нет, никогда Бартон-нак ни о чем подобном не говорил.»
— «Если когда-нибудь он заговорит об этом, ты должен прийти ко мне и все рассказать. Ты понял меня?»
— «Да, Монат.»
— «Если тебе не удастся увидеться со мной, если я вдруг умру или отправлюсь путешествовать, ты должен все рассказать Фригейту или Льву Руаху. Понял меня?»
— Руаху тоже! — еле выдохнул Бартон.
— «Да, понял. Вместо тебя передам Питеру Фригейту и Льву Руаху».
— «Рассказывать можно лишь тогда, когда никого нет рядом. Никто не должен подслушать. Понял?»
— «Да».
— «Прекрасно, Казз! Замечательно! Сейчас мы выйдем отсюда, и когда я дважды щелкну пальцами, ты забудешь об этом разговоре.»
— «Я понял».
— «Казз, и еще ты... О-о! Нас кто-то зовет. Времени не осталось, пошли!»
Бартон прекрасно понял подоплеку оборванной фразы. Монат собирался внушить Каззу другую версию событий в хижине на случай расспросов. Но, к счастью для Бартона, его прервали — ведь если бы у Казза была правдоподобная история, то не возникло бы никаких подозрений.
Сядь, Казз, — приказал Бартон. — Устраивайся поудобней и немного подожди. Сейчас я уйду, и придет Монат. Он с тобой поговорит.
— Хорошо.
Бартон вышел из хижины и несколько минут постоял у двери. Сейчас он вновь приступит к сеансу, выдав себя за Моната. Таким образом ему удастся быстрее преодолеть сопротивление Казза, не прибегая к трюку с медведем и Бест.
Он вновь вошел в хижину.
— Привет, Казз. Как поживаешь?
— Прекрасно, Монат. А ты?
— Великолепно. Так вот, Казз, начнем с того, на чем остановился наш друг Бартон. Вернемся к тому моменту, когда ты заметил, что у меня и Фригейта нет знаков на лбу. Сейчас ты это вспомнишь. Я, Монат, приказываю тебе вспомнить.
— Да.
— Где мы тогда находились с тобой и Фригейтом?
— Возле грейлстоуна.
— В какой день это произошло?
— Не понял.
— Я имею в виду, на какой день после Воскрешения?
— На третий.
— Расскажи мне, что произошло, когда ты дал понять, что не видишь знаков?
Монотонным голосом Казз излагал события. Монат и Фригейт сказали, что хотели бы поговорить с ним с глазу на глаз. Они пошли через долину к холмам. Там, возле огромного грейлстоуна, Монат вперил свой взгляд в зрачки Казза. Не прибегая ни к жестам, ни к словам, он мгновенно загипнотизировал неандертальца.
— От него исходило что-то темное и давящее.
Бартон кивнул головой. Ему приходилось наблюдать проявление внутренней силы Моната — то, что в его времена называли «животным магнетизмом». Гипнотические способности инопланетянина были сильнее, чем у Бартона, которому приходилось принимать меры предосторожности, чтобы его не застигли врасплох. Он даже прибегал к самогипнозу, опасаясь, что Монат способен подавить его волю. Правда, пришелец со звезд всегда мог разрушить этот барьер, и англичанин, оставаясь с ним наедине, вел себя предельно осторожно.
Больше всего Бартон боялся, что тот сумеет узнать о его встрече с этиком. Это было его тайной, о которой никто не должен знать. Но разве он подозревал, что Монат является одним из Них?
А Фригейт? Был ли он опытным гипнотизером? Этот человек никогда не проявлял подобных способностей, но он упрямо не соглашался участвовать в гипнотических опытах Бартона. Он говорил, что его ужасает даже мысль о потере самоконтроля.
Каззу удалось припомнить, что во время сеанса Монат обратил внимание Фригейта на его способность видеть символы.
— «Мы не имели понятия об этом. Как только представится возможность, надо тут же сообщить».
