– Мы знаем, что вы не перейдете к Даритаю, и поэтому скоро от вашего улуса не останется ничего. Уже сейчас от вас начинают уходить люди. Вчера одиннадцать айлов с осенних пастбищ ушли к Таргудаю, да и за других никто не поручится. Отец послал меня сообщить об этом нойонам, братьям Есугея. А вам он передает, что он спрятал в надежном месте девять хороших лошадей, девять дойных коров и полсотни овец из ваших стад. Это на тот случай, если нойоны вам ничего не оставят, тогда вы не будете голодать. Но в первое время скот побудет у него, чтобы не было подозрений. А вы потом будете незаметно оттуда их забирать.
– Пусть хранят боги твоего отца, – блеснув глазами, благодарно прошептала Оэлун. – Теперь нам ничего не страшно. Тэмуджин с Бэктэром, на всю жизнь запомните, кто нам помогал в эту тяжелую пору…
Сочигэл, сдержанно поджав губы, коротко покосилась на нее.
Кокэчу предложили переночевать у них, но он отказался.
– Отец, уходя на осенние пастбища, одну здешнюю юрту оставил на месте, не стал снимать. За ней теперь присматривает одна наша старая служанка. Там и переночую, заодно поклонюсь старому очагу.
После того как, попрощавшись, ушел Кокэчу и за ним закрылся полог, в юрте долго стояла тишина. В очаге мягко и бесшумно горел сухой коровий аргал. Оэлун и Сочигэл молча допивали арсу. Тэмуджин и Бэктэр, насытившись, ушли на мужскую половину и сидели рядом на широкой лосиной шкуре, прислонясь спинами к решетчатой стене.
Тэмуджин смотрел на отцовское знамя, висевшее на северной стене рядом с родовыми онгонами – остро отточенное железное копье на старом березовом древке, с которого свисал иссиня-черный, старательно расчесанный конский хвост. Древко знамени до середины было в темных пятнах крови, впитавшейся в него и побуревшей от давности – следы многих кровавых жертв, которые приносил отец ему перед битвами. «Вот и я возьму его когда-нибудь, – рассеянно думал он, разглядывая застарелые пятна на древке, – и тоже буду приносить жертвы…»
– Зачем тебе знамя, – перехватив его взгляд, вдруг зло сказал Бэктэр, – если не будет наших табунов и отцовского улуса?
Тэмуджин, неохотно оторвавшись от своих мыслей, какое-то время непонимающе смотрел на него.
– Что ты с ним будешь делать, если у тебя теперь нет ни одного нукера, кроме собственной тени?
Опешив от неожиданности, Тэмуджин не нашел слов, кроме оправдания:
– Нойон должен иметь свое знамя.
– Нойон должен иметь улус и нукеров, – не уступал Бэктэр. Он хищно трепетал ноздрями, зло глядя на него как тогда в табуне, перед дракой. – Что нам дает одно это знамя, когда мы должны теперь считать каждую овечью голову?
Тэмуджин не успел собраться с мыслями и ответить ему. Оэлун, заметив неладное между братьями, толкнула локтем Сочигэл. Та, тут же встрепенувшись, прикрикнула:
– Бэктэр, а ну замолчи! Пошли в свою юрту, поздно уже…
Проворно встав с места, она быстро зашагала к выходу и, встав у двери, подождала, когда Бэктэр выйдет первым. Оглянувшись на Оэлун, она неловко улыбнулась, кивнула ей и вышла в темноту.
Рано утром, как только взошло солнце, в большую юрту пришли Даритай и с ним Ехэ Цэрэн. Оэлун уже накормила и отправила сыновей к коровам. Тэмулун была у Сочигэл.
Даритай, возбужденно дыша утренним холодом, по-хозяйски уверенно прошел мимо очага на хоймор, усаживаясь, бросил Ехэ Цэрэну:
– Проходи, садись, чего ты стоишь как чужой.
Оэлун, растерянно глядя на них, сидела на своем месте, забыв поставить на стол чашку и пучок тоненьких прутиков, которым она только что протирала посуду. Даритай дождался, когда присядет Ехэ Цэрэн, и обратился к ней:
– Дальше ждать нельзя, Оэлун. Таргудай уже начал переманивать ваших людей. Говорят, некоторые айлы по границам уже ушли. Ладно, люди-то пусть идут, если хотят, но как бы не прихватили с собой скот, а то потом ищи и доказывай… Давай сделаем так, завтра же пригласим стариков, несколько человек позовем от тайчиутов, пусть будут свидетелями для Таргудая, и свершим обряд вашего перехода к моему очагу. И тогда все, весь скот будет наш…
Оэлун чувствовала в словах Даритая решимость, понимала, что он сейчас схватился за последнюю возможность спасения улуса и, не в силах сказать что-нибудь против, молчала. Мимолетно пронеслась мысль: «Стоит мне сейчас дать согласие, и тогда улус сохранится под рукой близкого человека, родного брата Есугея. Сохранится богатство и каждый из детей будет иметь свое владение… Но без знамени…»
Оэлун вспомнилось лицо Тэмуджина, когда он отказался отдавать знамя и от нее сразу отошли все сомнения…
Даритай говорил еще долго, приводя веские доводы:
– Братья готовы поддержать нас, мы не будем одни. Да и старейшины племени будут за нас. Дядя Тодоен еще давно склонил их на нашу сторону. Главное, надо все сделать сейчас, пока не разделили зимние пастбища, а то потом начнется такая путаница, что не будешь знать, куда с этими табунами идти.
Наткнувшись на ее упорное молчание, он начал горячиться.
