К Таргудаю попали перед вечером следующего дня. Огромная двенадцатистенная его юрта была убрана пестрыми сартаульскими коврами, а сам он восседал на невиданном ранее у монголов возвышении в локоть от земли, покрытом медвежьими шкурами, обложенный ярко расшитыми подушками.
Увидев вошедших киятов, Таргудай сразу похолодел лицом и, высоко подняв голову, неподвижно застыл, ожидая поклонов. Хутугта и Бури Бухэ только преклонили головы, чуть ниже поклонились Даритай и Ехэ Цэрэн. Долго стояли, ожидая приглашения сесть. Таргудай, зло усмехнувшись, ленивым движением руки пригласил садиться.
Сели по-старшинству. Помолчав, Хутугта и Таргудай, соблюдая родственные приличия, стали обмениваться вопросами о здоровье, пастбищах, нагуле скота. Молодые, потупив взоры, помалкивали. Таргудай, сквозь зубы отвечая на вежливые вопросы Хутугты, с высоты своего возвышения исподволь присматривался ко всем четверым, будто оценивая каждого, решая, на что они способны.
Наконец, Хутугта Юрги, чувствуя на себе требовательные взгляды братьев, кашлянул в рукав, поправляя голос и, с усилием преодолевая робость, высказал главное:
– В эти дни половина наших людей ушла от нас в вашу сторону. Нам, кият-борджигинам, обидно и унизительно, когда наши подданные убегают к нашим же родственникам. И мы ждем от вас, брат Таргудай, что вы поступите по справедливости и вернете нам наших людей…
Таргудай, было видно, ждал этих слов и был готов к ответу. Когда Хутугта, наконец, закончил свою витиеватую речь, он сразу пошел в наступление:
– Если ваши люди ушли от вас, это означает только то, что вы плохо их содержали и они не хотят больше у вас жить. И вы теперь не имеете на них никаких прав. Если воин не желает служить одному нойону, он может переходить к другому, так всегда у нас было. Ведь он не раб, а вольный соплеменник. Ваши породные боголы, пастухи и дойщики, табуны и стада полностью остались при вас, так на что вы сейчас жалуетесь? Об этом я с вами даже разговаривать не буду, и вы меня лишний раз не злите. О другом нам с вами надо поговорить. Улус Есугея остался без хозяина и что с ним делать, должны мы всем племенем решить. Наше требование такое: вы не должны его трогать, пока не будет вынесено решение нойонов и старейшин племени.
– По какому это праву? – спросил Бури Бухэ, возмущенно вскинув на него враз покрасневшие от злобы глаза. – Есугей наш кровный брат и мы сами должны решать, что делать с его улусом.
– Ты, Бури Бухэ, еще молод, чтобы задавать мне такие вопросы и так дерзко смотреть на меня, – Таргудай надменно посмотрел на него. – Я ненамного младше твоего отца, Хутугты Мунгура. Но я тебе отвечу. Скот Есугея – это не ваша собственность. Большая часть его состоит из той добычи, которую мы вместе взяли в татарской войне. И улус его, большинство его айлов собрано во время этой же войны из разного люда. Они никогда не были вашими исконными боголами и вы не имеете права их удерживать… – помолчав, Таргудай повысил голос: – И еще я скажу вам: вы, кияты, в последнее время непомерно зазнались. Выше других начали себя считать. Это ваших молодых лет заблуждение. Потому-то и большого войска вам сейчас не нужно иметь. Вы по недоумию своему можете затеять какую-нибудь смуту, а это сейчас никому не нужно. В племени разброд, нет ни старшего, ни младшего, с этим мы должны покончить. Тайчиуты и кияты у нас всегда устанавливали порядок и вы сейчас должны дружно помогать нам, а не строить помехи. Я буду присматривать за вами. Кто будет вести себя разумно, того я буду поддерживать, а может быть, и верну воинов, а у того, кто будет мне мешать, я отберу и последнее. Вот мое слово. А теперь идите и думайте!
Обратно выехали в тот же вечер. Ехали шагом: спешить теперь было некуда. Подавленные словами Таргудая, нойоны молчали, слушая порывистый шорох поднимающегося ветра. И говорить им больше было не о чем.
В один из тех дней перед полуднем в айл Есугея приехал Джамуха. Тэмуджин в юрте был один: с рассвета мать, воспользовавшись тем, что небо предвещало день теплый и безветренный, каких давно не было, оставила Тэмулун у Сочигэл, а с остальными поехала в лес собирать на зиму примороженную бруснику.
Тэмуджин только что вскипятил на очаге густой рыбий клей и собирался менять оперения на стрелах, когда услышал снаружи топот копыт. Сдерживая досаду, он отложил подчищенное ножиком старое древко и вышел из юрты.
У коновязи, держа лошадь в поводу, стоял Джамуха.
– Это ты… – рассеянно проговорил Тэмуджин и повернул обратно. – Привязывай коня и заходи в юрту.
Закрыв за собой полог, Джамуха прищурился, привыкая к сумраку, долго смотрел на Тэмуджина, сидевшего на мужской половине, разложив вокруг себя разноцветные перья, толстые и тонкие древки.
– А, ты стрелы готовишь…
– Проходи, садись.
Джамуха присел у нижнего края очага.
– Соколиные перья лучше брать с правых крыльев, а гусиные с левых, – сказал он, глядя, как Тэмуджин осторожно прикладывает ровный белый ряд оперения вдоль древка, и тут же со вздохом сказал: – А я уезжаю домой. Сегодня.
Тэмуджин отложил стрелу и посмотрел на него.
