Тэмуджин сжался всем телом, быстро вбирая ум в свою волю и, будто озлобясь на кого-то, стал с силой направлять свои мысли в сторону юрты Сорхона, где сейчас были нукеры Таргудая: «Вы не подойдете к арбе… вы не найдете меня здесь… уходите прочь… прочь!..»
Скоро те вышли, обошли юрту и голоса их раздались яснее.
– Это твоя арба? – голос был будто знакомый, одного их ближних нукеров Таргудая.
– Откуда у меня возьмется столько шерсти, – напряженно усмехнулся Сорхон. – Это арба Таргудая.
– Почему она стоит здесь?
– Наши женщины будут бить войлок…
– А ты не развязывал веревки?..
– Зачем?
– Может быть, ты в ней кого-то прячешь?
– Вы что, смеетесь? В такую жару под этой шерстью человека только испечь можно… Кто же тут усидит?..
– А может быть, посмотрим?
– Смотрите, только если раздерете такую хорошую шерсть, перед Таргудаем сами будете отвечать… Взамен ему свою шерсть отдадите.
«Прочь!.. – отчаянно шептал про себя Тэмуджин, изо всех сил посылая к ним тугие, твердые комки своих мыслей. – Уходите прочь… никого вы здесь не найдете… никого здесь нет!»
Долго длилось молчание.
– Ладно, – протянул нукер, – в такую жару и в самом деле никто не усидит в овечьей шерсти… Блохи съедят… Поехали.
Ночью Сорхон с сыном вырыли его из арбы. Луна скрывалась за тучами. Убрав прутья, они втроем торопливо забросали шерсть обратно, перевязали веревки.
– Иди к реке, – сказал ему Сорхон, – мы подойдем позже.
У тальников Тэмуджин дождался их. Сорхон нес в руках ловушку для рыбы из ивовых прутьев. «Для отвода глаз, – понял Тэмуджин. – И меня одного отправил вперед из опаски, что кто-нибудь увидит…»
Сорхон оставил сына с ловушкой на берегу, а его повел в сторону. Прошли с полусотню шагов и зашли в заросли. Под развесистой ивой стояла лошадь.
– Кобыла, – сказал Сорхон, – другой подходящей лошади не нашлось, но и эта неплохая, можно ехать.
Тэмуджин обрадованно подошел к ней, взял под уздцы. Лошадь поначалу норовисто отдернула голову, потом, привыкая к нему, застыла на месте.
Через войлочный потник на спине были перекинуты связанные вместе бурдюк и увесистый мешок. Сорхон нагнулся и взял из травы лук, сунул ему в руки две стрелы, нож в берестяных ножнах.
– Айрак и мясо в мешках… – сказал Сорхон. – Чуть было ты не развеял мой род пеплом по степи. Когда станешь нойоном, может быть, вспомнишь об этом и чем-нибудь поможешь моим детям…
– Никогда не забуду, брат Сорхон, как ты мне помог, – расчувствовавшись, тепло сказал ему Тэмуджин. – Помогу и тебе чем смогу.
– Ну, езжай поскорее… – сказал Сорхон и, подержав ему ногу, помогая взобраться, давал последние наставления: – Езжай по северной стороне и держись подальше от Онона. Агу переходи где-нибудь повыше. Лучше ехать ночами, а днем пережидать где-нибудь в лесу. Ну, прощай!
– Прощай, брат Сорхон…
Тэмуджин выехал из зарослей и тихим шагом двинул в сторону от куреня. Луна все еще скрывалась за тучами. Кобыла под ним, чувствовалось, была резвая, можно было ускакать от встречных людей. Лук за спиной, две стрелы и нож за волосяным поясом – хоть какое-то оружие – придавали ему бодрости.
Он обогнул курень с востока, выехал на северную сторону и по пологому месту почти бесшумно перешел Хангил. Остановив лошадь на том берегу, он долго и пристально смотрел на смутно темнеющий в степи курень тайчиутов.
Он резко повернул лошадь и порысил на запад, вслед за смутно белеющим лунным пятном в просвете темной грозовой тучи. Торопя лошадь, радостно чувствуя легкость во всем теле без канги, он привычно озирал небо над собой, пытаясь сквозь редкие бреши разглядеть знакомые звезды, означить свой путь.
Нашествие трех могущественных племен в долины исконных монгольских рек – Керулена и Онона – разом перевернуло всю устоявшуюся за многие годы после татарских войн жизнь здешних родов. Если до этого монгольские рода жили в добром или плохом мире, сохраняли какие-то приличия между соплеменниками, то отныне они окончательно раскололись на два враждебных стана – воевавших и не воевавших против чужеземцев. Вскоре, когда накопились счеты и обиды из-за пастбищ, угнанный скот, потравы, пошла беспорядочная вражда и между самими борджигинскими родами. В несколько летних месяцев жизнь монголов перевернулась с ног на голову и жили они теперь в смятении, не зная, откуда ждать новых ударов, к кому прислониться, кому верить.
Еще в самом начале войны, когда чужеземцы вступили на монгольскую землю, они всем встречным людям объявляли, что ищут только тех, кто напал на онгутов прошлой зимой, и не будут трогать невиновных перед ними. И многие рода, которые не участвовали в зимнем набеге – джелаиры, хонгираты, олхонуты, джадараны и другие – оправившись после первого удара, остались на своих местах, признав силу пришельцев и поднеся им подарки скотом и дорогими мехами. Быстро сговорившись между собой, они решили, что не нужно участвовать в этой сваре, затеянной Таргудаем: пусть он сам расхлебывает свое варево и своей головой отвечает перед теми, кого он задел.
