– Он и на прошлой охоте был тобши, а толку не было, добычи большой что-то не оказалось, – усмехнулся Тэгшэ, давний тайчиутский пленник из северного племени хори. – Я сам тогда был там, таскал звериные туши. Согнали нас туда около пятисот человек из разных куреней, думали, что будет добыча, а работы почти никакой не оказалось, крупных зверей было немного, в основном косули да кабарга…
– Сердится страшно, с пеной у рта обвиняет те рода, что в прошлом году не прислали людей, – напуганно расширяя глаза, продолжала Хулгана. – Мол, пренебрегли племенной охотой, потому и боги не дали добычи…
– Он найдет, кого обвинить, – снова усмехнулся Тэгшэ и обернулся к меркиту Халзану, нашивавшему, сидя у правой стены, заплатку на порванные гутулы. – Помнишь, на весеннем тайлгане он хотел обвинить шамана за то, что не явился дух западного хагана, мол, плохо призывал…
– Да шамана того непросто оказалось обвинить, – охотно отозвался тот, перекусив короткую нить сухожилия. – Он ответил, что в дело вмешался восточный хаган и требует душу самого Таргудая в обмен на то, что западный хаган явится к людям. Таргудай тогда сразу остыл, даже лицо у него побледнело…
Веселый смешок прокатился по юрте и смолк.
– Видно, на этот раз он не на шутку обеспокоился за свою охоту, – подал голос пожилой найман Мэрдэг, сидевший на хойморе. – Это он за прошлый год хочет взять свое… Обычно не к добру бывает, когда нойон так сильно загорается из-за добычи, народу будет хлопотно…
– Да ему не сама добыча нужна, – рассмеялся Халзан, оглядывая лица других. – Вы дальше смотрите: все это к тому, что он ханом хочет стать. В прошлом году он был тобши и на этот раз не хочет никого вперед себя пускать…
– А ему и ханская кошма – добыча.
– Ну, если так посмотреть, то ему все добыча…
Все помолчали, будто выжидая, кто еще скажет.
– Нукеры говорили, что на этот раз он хочет, чтобы ближние рода выставили побольше людей, если дальние опять не послушаются, – снова заговорил Тэгшэ. – Будто бы требует, чтобы было не меньше десяти тысяч всадников…
– Ну, если у него будет удача, то и нам что-нибудь перепадет, – беспечно улыбнулся семнадцатилетний Хэрэмчи, сидевший со своей суженой у восточной стены и шептавшийся с ней о чем-то. – Может быть, и мы хоть по одному разу набьем животы зверининой…
– Ладно, не гадайте, что будет завтра, глотайте то, что есть сегодня…
– Сегодняшняя требуха вкуснее завтрашнего жира…
– И вправду, наше дело – лишь этот день прожить, раз не владеем своей судьбой…
– Садитесь, будем делить сегодняшнюю добычу.
Рабы и рабыни торопливо рассаживались вокруг очага, каждый на свое место.
Тэмуджин с Сулэ присели с нижнего края и, дождавшись старших, взяли по полуобъеденному ребру конины.
«Все они знают и понимают не хуже других, – думал Тэмуджин, глядя на рабов, обдумывая их разговор. – А люди привыкли смотреть на них как на малоумных, годящихся лишь для черной работы».
В курене с каждым днем все больше чувствовалось приближение больших, значительных событий. Как всегда к этому времени люди, особенно молодые, примеряли на себе новые одежды. Харачу, те, кто победнее, нашивали на старые дэгэлы новые заплаты, обшивали свежей замшей полы и рукава, накладывали подошвы на гутулы. В морозном воздухе вместе с дымом от очагов то у одного, то у другого айла разносился кислый запах свежего вина – люди готовились угощать богов перед охотой и к праздничным пирам после охоты.
Молодые готовили коней: после охоты должны были быть состязания между родами. Каждое утро вдали за куренем большими толпами собирались конные и делали длинные пробеги по глубокому снегу. Белый вихрь вздымался и долго кружился вслед за стремительно несущимися рысаками и иноходцами, оттуда, приглушенные расстоянием, доносились звонкие крики, разъяренное ржание.
На другой стороне, на высоком берегу, где снег был сдут ветрами, и издали белое отчетливо перемежалось с желтизной обнажившейся пожухлой травы, молодые мужчины пробовали новые луки и стрелы. То одна за другой, то вразнобой пронзительно и тонко свистели йори. Всадники оттуда то и дело толпами или в одиночку рысили в курень, к юртам стрелочников и лучников, чтобы подправить снаряжение, красовались по-новому украшенными саадаками и хоромго.
В середине месяца гуро[15], когда луна проглядывалась ровно наполовину, после захода солнца улигершины[16] начали первые песни о Гэсэре[17].
В юртах нойонов и богатых харачу собрался народ. Таргудай пригласил к себе лучшего улигершина племени – оронарского Тушэмэла. Тот собирался на этот раз петь в своем роду, но Таргудай заранее пригласил его к себе и за щедрыми угощениями уговорил остаться, обещав самую высокую награду для улигершинов – белого пятилетнего иноходца под новым седлом.
