Обрадованный и взволнованный этой внезапной мыслью, предчувствием близкой свободы, он легко встал на ноги и крадучись двинулся в сторону костра рабов. Напрягая ум, боясь ошибиться, он убеждал себя: «Пора пришла. Таргудаю сейчас будет не до меня, ему бы самому удержаться на своем месте… Да и обвинение его теперь ничего не стоит, когда сам он целый род генигесов на смерть оставил…»
Наутро кочевье тайчиутов двинулось дальше. Тэмуджин сидел на своем возу и внимательно осматривался по сторонам, думал: «Сейчас главное выбрать удобное место, поближе к большому лесу, где можно будет переждать время… а бежать нужно ночью, во время стоянки, чтобы можно было увести коня…»
Он долго обдумывал, как снять с шеи кангу, но без топора или пилы обойтись было нельзя, и он решил бежать с кангой: «Лишь бы вырваться на волю, а там недолго раздолбить крепление на острых камнях».
До вечера ничего годного для побега не придумалось. К утру Тэмуджин пришел к мысли, что легче бежать из куреня, чем с кочевья – сейчас кони у всех под седлом, кругом горят костры и стоят караулы. Скрепя сердце, он заставил себя отложить дело до того времени, когда они станут надолго.
Еще четыре дня продвигалось кочевье на восток. Горы остались позади и впереди снова простилались низины между пологими сопками и холмами.
В одном месте Онон резко повернул на север. Все длиннее и длиннее становился обратный путь к своим, и его предстояло ему одолеть в одиночку. Тэмуджин с нетерпением ждал, когда тайчиуты, наконец, хотя бы на несколько дней станут куренем, и с тоской считал остающиеся позади сопки и увалы.
После полудня впереди показалась небольшая речка, впадавшая в Онон с запада.
– Это Ага, – сказали знающие люди.
Тэмуджин оглядывал неширокое – втрое уже Онона – русло речки, извилисто и медленно протекающей по низине, и равнодушно думал: «Это сюда звали меня дядья прошлым летом… место открытое… где-то тут их разгромили меркиты…»
Недолго постояв на месте, кочевье двинулось вверх по Аге, перешло в неглубоком месте на другую сторону и двинулось дальше на север. Шли до заката солнца и подошли к другой речке, по ширине похожей на Агу, так же впадавшей в Онон с западной стороны. Пожилые люди, по давним кочевкам знавшие эти места, называли ее Хангил. Чуть выше устья перешли ее, а на том берегу заночевали у костров.
Наутро нойоны, посовещавшись, решили поставить здесь свои юрты. Таргудай собрал ближних нойонов у своего костра и тихо говорил им:
– Народ устал, озлобился, еще немного и перестанет нас слушаться. Надо дать им немного отдыха, накормить, напоить, а там он опять присмиреет, станет послушен, как стадо баранов… Угощайте воинов мясом и вином, не жалейте припасов…
И прежде, чем солнце поднялось на полтора локтя, на месте впадения Хангила в Онон раскинулся новый тайчиутский курень.
Немного погодя Таргудай, желая поднять дух у народа, объявил празднование середины луны.
– Пусть все несут арзы и хорзы! – говорил Таргудай нукерам, отправляя их готовить празднество. – Сегодня нам есть отчего повеселиться: заслонились от врага, вовремя пришла помощь, значит, боги смотрят за нами и мы должны отблагодарить их свежей кровью и мясом…
Поскакали всадники между юртами и громкими криками возвещали народу новое повеление нойона:
– На южной стороне куреня на берегу реки праздновать новолуние!
– Всем праздновать новолуние!..
– Доставайте свои припасы!
– Несите побольше арзы и хорзы!
После полудня у густо заросшего ивами и тальником берега Онона стали собираться люди. Они кругами расходились по широкому лугу, толпами кучились у больших котлов, разжигали огни. Отходя от страхов последних дней, они нарочито громко переговаривались, шутили наперебой, натужно посмеиваясь. Тут и там начинали резать овец и валухов, пригнанных от пасущихся неподалеку стад: нойоны расщедрились в честь праздника.
«Лучшего времени для побега нельзя придумать, – взволнованно подумал Тэмуджин, разжигая огонь под нойонским котлом и оглядываясь по сторонам. – Теперь нельзя откладывать, ночью все будут пьяны, а завтра будут болеть с похмелья…»
Гуляние, несмотря на старание Таргудая и на то, что нойоны щедро поделились с народом и архи и мясом, получилось невеселое – безрадостно праздновали наступающее полнолуние тайчиуты. С самого начала пира, когда ближе к вечеру все взрослые сородичи расселись вокруг котлов и Таргудай с другими нойонами подняли первые чаши, пьянство пошло безудержным потоком. И мужчины и женщины осушали полные чаши и снова наливали до краев, как будто все стремились утолить многодневную жажду, а рядом не было воды. Архи после появления молока у коров и кобылиц было в каждом айле и на этот раз никто не жалел припасов. Беспорядочный гомон голосов, перекрываемый тут и там нетрезвыми криками, гулом расходился по берегу. Лица у людей были все больше злые – наложилось отчаяние последних дней, обида на нойонов.
