В один из дней Нилха-Сангум предложил Тэмуджину выйти на состязание с кем-нибудь из кереитских юношей – в борьбе или скачках, на выбор. Предложение было дано внезапно. Они возвращались с охоты на лис, и сначала Нилха-Сангум будто бы с воодушевлением рассказывал ему что-то о ловчих беркутах. И вдруг, ни с того ни с сего, предложил ему участвовать в состязании.
Тэмуджин, не имея времени на раздумье, успел только подумать, что отказаться будет неприлично и уже хотел согласиться, как почувствовал легкий толчок в левый бок. Молчаливый при чужих Боорчи незаметно предостерегал его. Тэмуджин подумал про себя еще раз и убедился в правоте нукера: у Нилха-Сангума в этом не могло быть иной цели, кроме как выставить против него сильнейшего и унизить, чтобы в будущем прилюдно напоминать ему это и выставлять на смех. Если смотреть по его повадкам, то иначе незачем было ему предлагать гостю бороться.
Тэмуджин покосился на его застывшее в ожидании лицо и удивился коварству ханского наследника: нарочно выбрал время среди другого разговора, чтобы застать врасплох, рассчитал, что с ходу не увидит подвоха и не догадается о его истинном замысле.
– Не могу, брат Нилха-Сангум, – с вежливой улыбкой ответил Тэмуджин.
– Неужели боишься? – весело спросил тот, пытаясь отрезать ему путь к отступлению. – Вот уж не подумал бы, что мой новый анда боится выйти на поединок.
Было видно, он чувствовал себя хозяином положения.
– Я могу состязаться только с равным себе, – сказал Тэмуджин.
– А кто здесь тебе не равен? – изумленно спросил тот. – Ты что, кереитских парней считаешь ниже себя?
– Всех, кроме тебя, – сказал Тэмуджин. – Ведь мы с тобой побратались, а твой отец назвал меня своим сыном. Теперь ты мой брат, и потому я выше всех ваших парней.
Нилха-Сангум осекся на полуслове, с лица его медленно сходила улыбка, он задумчиво посмотрел вдаль.
– Ну что, поборемся, брат? – спросил Тэмуджин, затаив насмешливую улыбку. – Ведь с тобой-то я могу бороться.
– Мне, ханскому сыну, самому бороться неприлично, – сказал Нилха-Сангум и торопливо добавил:
– Да и меня другие дела ждут…
Больше они не выезжали в степь.
Тэмуджин долго раздумывал об этом случае, с удивлением разбираясь в повадках нового анды. «Один он здесь такой? – гадал он про себя, – Или в этом племени все такие и у них не считается зазорным подобное коварство? У нас это подлость и позор, а у них, может быть, это доблесть, ум?.. Придется привыкать к такому анде…».
Наконец, хан объявил время выступления – на третий день новой луны. Узнав об этом, Тэмуджин облегченно перевел дух и тут же мысленно стал готовиться к встрече с соплеменниками, разом отсекая в душе все остальное. Он представил себе, как явится перед ними вместе с кереитским ханом, как те будут поражены, как во всех монгольских куренях пойдут разговоры о нем.
«Однако, непростая это будет встреча, – думал он, дотошно вникая в тонкости дела, и тут вдруг впервые ясно почувствовал на себе всю тяжесть ответственности за все то, что он затеял. Смутная, неясная тревога вновь разливалась у него в груди. – А ведь не все здесь выглядит гладко: меня могут и обвинить, что я привел чужое войско на землю своего племени… Неизвестно еще, как поведут себя Мэнлиг и Кокэчу, а вдруг они чего-то испугаются и пойдут против меня, натравят на меня народ?.. Да и другие могут все не так понять. Может быть, придется объяснять им все, убеждать их в своей правоте – и к этому надо быть готовым. Главное, суметь показать всем, что я хочу прекратить кровопролитие в племени и тогда люди должны согласиться со мной…».
Объятый сомнениями, он сидел в юрте в последний вечер вместе с Боорчи, когда к ним зашел сам Тогорил с двумя слугами и сделал им обоим ханские подарки: Тэмуджину подарил боевые доспехи – новый, только что изготовленный железный бэгтэр[18] и шлем с белой волосяной кистью на макушке. Боорчи хан вручил овчинную шубу, а в придачу обоим – по щиту и чжурчженской сабле: Тэмуджину с серебряной отделкой и с рукоятью из белой кости, Боорчи – простую. Тут же заставил Тэмуджина примерить доспехи – они оказались чуть великоваты, на вырост, но сидели на нем хорошо. Тэмуджин больше всего обрадовался доспехам: он все собирался заказать их Джарчиудаю, отцу Джэлмэ, чтобы к осени, к получению отцовского улуса иметь их, а тут разом решилось все.
– Своих доспехов ведь еще нет? – сказал хан и довольно похлопал его по плечу. – Теперь я твой отец, буду заботиться о тебе. Ну, готовьтесь…
Хан ушел, а Тэмуджин, мешая в себе разные чувства, то радуясь ханскому подарку и удаче всего дела, то борясь со своими сомнениями о предстоящем выступлении с кереитским войском на монгольскую землю, вместе с Боорчи стал готовиться в путь, увязывал вместе с ним вещи в переметные сумы, оглядывал оружие.
Ранним утром в огромной пойме на южном берегу Тулы собиралось кереитское войско. Нескончаемыми черными волнами прибывали толпы всадников, копились, стекаясь отовсюду, заполняли полые места низины. Часто перестраивались, давая места вновь прибывшим, теснились к склонам дальних холмов.
