День начался как обычно.
Едва она распахнула обитую дерматином дверь приемной, где вдоль стен рядком стояли бордовые стулья, как из настенного громкоговорителя послышались протяжные сигналы и бодрый дикторский голос возвестил: «Точное время девять часов. Послушайте обзор республиканских газет».
Из кабинета выпорхнула секретарша — всякий раз, едва у подъезда тормозила кремовая «Волга», в кабинете и приемной после проветривания спешно закрывались окна — и, поздоровавшись, любезно напомнила начальнице, что к парикмахеру та записана на семнадцать пятнадцать.
— Да, знаю.
Она прошла к себе и бесшумно притворила двери.
Блестел паркет, сияла фанерованная ясенем мебель, пестрая дорожка уходила к массивному письменному столу, вызывая в памяти школьные уроки рисования.
Повесив пальто в шкаф, она задержалась на минутку у зеркала. Среднего роста сорокатрехлетняя женщина, элегантная, без единого седого волоса, в костюме модного покроя. И еще что-то неуловимое, что-то от старой девы…
На столе лежали свежие газеты. Она стала просматривать их в поисках статей, которые следовало бы прочесть по долгу службы. Мадридская встреча… Сирия требует применения строгих санкций к Израилю, аннексировавшему Голанские высоты… Ирано-иракская война продолжается.
Перебирая всю пачку, она дошла до последней газеты, и лицо ее скривилось. Она нажала клавишу селектора:
— Зайдите ко мне!
Секретарша, увидев на столе «Рекламное приложение», публикующее брачные объявления, густо покраснела — она купила его для себя и в утреннюю почту вложила по недосмотру.
— Уберите! По-моему, семья у вас есть, да и пенсия, кстати, не за горами…
— Я случайно, просто хотела взглянуть… — сконфузилась секретарша, хотя на своем веку не раз попадала в щекотливое положение и властных начальников перевидала великое множество, иные пошли в гору, другие канули в небытие.
— Я вообще не желаю, чтобы вы покупали эту, с позволения сказать, газетенку. Это может поставить меня в двусмысленное положение. Идите!
Она могла быть довольна собой. Хозяйничает здесь всего несколько недель, но уже все под нее подстраиваются и бросаются выполнять малейшее желание.
До совещания оставалось часа два. Она достала блокнот, решив поработать над конспектом выступления, пошлифовать текст и подчеркнуть цифры, но тут из селектора послышался голос секретарши:
— Зайга Петровна, вас спрашивает какая-то Сцилла…
— Фамилия?
— Не назвала, говорит, приятельница…
«Сцилла? Где она узнала номер телефона? На встрече выпускников я никому его не давала. Да и побыла там с полчасика, ради приличия, чтоб не подумали, что зазналась».
— Ладно, соедините…
— Заяц? Приветик! Ну и ведьма у тебя в приемной! Как делишки?
— Не жалуюсь. Говорите, что нужно, у меня очень плотный день.
— Перестань выкать, Заяц! У нее плотный день! А у меня бедлам, мои девчата маркируют куртки на выставку. Поняла?.. Времена настали! Круговые перевозки: сперва грузи шмотки, потом их же принимай назад. Но я не поэтому тебе звоню. Камбернаус сыграл в ящик!
— Какой Камбернаус?
— Райво Камбернаус, с которым у тебя был роман. Сердечная недостаточность. В субботу отвезли в больницу, да поздно, он в последнее время жил на бормотухе и тройном. Вынос тела завтра около десяти. Мне моя сестренка сказала, она в операционной работает.
— Какой еще Райво Камбернаус?
— Идиотка несчастная! Да твой ухажер!
— Что-то не припомню.
— Такой длинный, красавчик, волейболист.
— Впервые слышу.
— Да? Нет, ну правда же, он с тобой шлялся! Да ты от него аборт делала.
— Ты меня с кем-то путаешь…
— Ну, как хочешь, а только девочкам нашего общежития он запомнился навсегда. О нем газеты писали. Наша надежда… Оправдал надежды… Неотразимый удар и все такое прочее… Пойдешь на похороны? Купим парочку левкоев, глянем, как переселяют в вечную обитель… А какой был красавчик! У меня завтра первая половина дня свободна.
— Не знаю… Не обещаю… Чужой человек…
— Да ты его видела, видела! Могу поклясться! У тебя Динкиных координат нету?
— По-моему, она работает на этом филиале, на Югле. Где, говоришь, хоронят?
— Где же еще, как не в Улброке… Ладно, хватит трепаться, я звоню Динке!
— Да, да… Позвони ей. До свидания. — Зайга стиснула зубы, чтобы не разрыдаться в трубку. К счастью, голос ей не изменил, ровный, бесстрастный, даже с оттенком скуки.
Клавишу селектора… Так… Возьми себя в руки, размазня!
— Ко мне никого — готовлюсь к докладу. И больше ни с кем не соединяйте.
Все. Силы ее оставили. Она уронила голову на стол, прижалась щекой к полированной крышке, и слезы, копившиеся годами, хлынули из глаз. Она корчилась, стонала, сжимала кулаки… все напрасно — ее сотрясали рыдания. Через четверть часа спазмы прекратились, она попыталась перебороть себя и окончательно успокоиться, но не смогла и снова заплакала, но уже беззвучно, не сдерживая слез.
— Вот, Камбернаус, услышаны мои молитвы, ты в могиле! В могиле! Не сразу, но судьба тебя наказала, ты в могиле! И черви тебя…
