– А ты будешь Гасаном Вторым. Но позже, позже… Когда вырастешь. Что у тебя еще есть?
– Свистулька. Я ее в лавке взял, как вы сказали. А злой дядя Юсуф меня побить глозился!
– Плохой дядя. Мы его зарежем. Потом. А не видел ли ты рядом с лавкой ослика?
– Видел, дедушка Джебаил. Такой глустный белым ослик. Со смешным челным пятнышком воклуг глаза.
– Очень хорошо. Вот тебе, маленький паршивец, острый перчик. Вот тебе палочка. Завтра подойдешь к ослику, вывернешь перчик наизнанку и пилочкой засунешь ему под хвостик.
– Ай, дедушка! А ослику не будет больно? Он такой глустный.
– Клянусь Аллахом, он очень развеселится! Когда злой Юсуф станет ловить веселого ослика, все свистульки в лавке станут тебе дозволены.
– Ой, деда!
– Вытри нос. Взамен принеси старому уважаемому Джебраил-аге побольше денежек из лавки. А это что?
– Это лемешок. А Лашид с соседской улицы меня побить глозился.
– На тебе каменюку. В следующий раз будет грозиться, подойди и дай ему по голове.
– Спасибо, Джебаил-ага! А ты покатаешь меня ни лосадке?
– Да. Но помни: это будет ассасинская лошадка. Очень страшная и злая.
– Ула-а! На лосадке!
– Потом, потом… – охладил его пыл Габриель. – Теперь иди и спроси у мамы, когда эта нерасторопная корова наконец накормит знаменитого дедушку Джебраила. Это тебе ассасинское задание.
– Слусаю и повинуюсь, любимый деда.
Затопали маленькие ножки. Послышался звук затрещин и рев. Габриэль удовлетворенно кивнул. Воин ислама должен уметь терпеть боль. Должен повиноваться, не рассуждая.
– Джебраил-ага, – донесся голос Фатимы. – Идите есть!
– Благодарствую, дочка.
Кряхтя, Габриэль поднялся с лавки. Время, предназначенное для отдыха, пришлось потратить на мальчонку. Ну ничего: с пользой, всё с пользой…
Весьма натурально подволакивая ноги, ассасин поплелся на запах лапши. Он чувствовал себя стариком. И дело не в притворстве, которое стало второй его натурой, в хромоте и фальшивой бороде (с ней Габриэль не расставался даже в доме). Почести, которые ему оказывали, предназначались старшему.
Главе дома.
А своего дома у него нет. И вряд ли когда-нибудь появится. Как леопарда ни приручай, он не променяет чащу на сытость и покой человеческого жилища, хоть и будет мечтать о тепле холодными дождливыми ночами.
– Кушайте, Джебраил-ага. Кушайте!
Перед Габриэлем появилась дымящаяся миска с лапшой. От умопомрачительного запаха трав и куриного мяса во рту собралась голодная слюна. Пробормотав нечто, долженствующее заменить молитву, ассасин отломил кусок лепешки. Словно по сигналу, остальные домочадцы потянули к хлебу руки, а маленький Гасан получил очередную затрещину.
Некоторое время не было слышно ничего, кроме чавканья. Жили хозяева дома нищенски. Юсу, отец постреленка, трудился водоносом, Фатима за гроши ухаживала за какой-то старухой. Перебивались с хлеба на курагу, что называется. Габриэль припомнил сплетни дамасских болтунов. «Исмаилиты богаты! С жиру трескаются!» Вот тебе и богаты… Хотя лично он, Габриэль, богат. Тут уж не поспоришь.
– Сиди смирно! Не вертись! – прикрикнул на сына Юсуф.
– А дедушка Джебаил сказал, что я тозе стану ассасином, – заявил малыш. – Буду убивать фланкских кололей.
– Королей убивают только те мальчики, которые себя хорошо ведут, – безапелляционно заявила Фатима. – Таким, как ты, достаются захудалые бароны. И нищие эмиры.
Глазенки Гасана подозрительно заблестели. Он шмыгнул носом.
– Ничего, Фатима-хатум, – поспешил заверить Габриэль – Из паршивца выйдет толк. После всего, что у нас с ним было, он науку усвоит. Еще бы к хорошему учителю мальца отдать. Дурь детскую повыбить, бестолковщину. Смеется он у вас много. Пусть хадисы Пророка (да благословит его Аллах и приветствует!) станут ему дозволены и навязаны.
– О Джебраил-ага, – воскликнула Фатима, – вы так добры и щедры! Вы столько делаете для него! Аллаха молю, чтобы подсказал, как благодарить вас.
– За этим дело не станет. Всевышний – велик и славен – явит вам путь. Я же должен идти. Вернусь поздно.
– Будем ждать, Джебраил-ага.
– Вот деньги. Пусть пустыня вашего стола украсится саксаулом горшков и оазисами блюд с едой.
После сытной еды (а Габриэль умял две миски лапши и полдюжины пирожков с зеленью) идти никуда не хотелось. С неба припекало, воздух застыл горячей нугой. В последнее время Халеб утомлял Габриэля, словно бестолковая наложница.
И, главное, хоть бы одно лицо попалось среди прохожих! Сплошь хари да рожи… Носатые, рябые, кривоногие – халебцы казались Габриэлю порождениями Джаханнама. Словно заккум пророс на улицах раскаленного города, разбросав повсюду свои плоды. Несмотря на набитый живот, Габриэлю страшно захотелось откусить кусочек от чьей-нибудь головы: узнать, чем питаются грешники.
Неужели он заболел? В детстве Габриэлю довелось слушать одного проповедника. Батинит постарался на славу. Он столь образно живописал ад, что мальчишка несколько ночей провел в бреду, среди кошмарных видений. Образы Джаханнама ушли, оставив ребенка больным и измученным, но с тех пор всякий раз, как ассасину грозила опасность или болезнь, мир вокруг него наполнялся уродцами и призрачными языками огня.
