— Вот я не понимаю другое, — сказала Скрэтти, — почему ученые так выгорают? Ладно, в Средние века при церковном запрете на прогресс. Или в начале XX века при всяческом фашизме. Или в начале XXI века при Устойчивом развитии. Но позже с чего выгорать?
— Поиск смысла жизни, пережиток эры католических университетов, — ответил Филипп.
— Ты серьезно? – удивилась она.
— Я более чем серьезно, — ответил он, — в мае текущего года Ее высочество увлекла меня отмечать Ночь музеев в Новую Александрийскую библиотеку…
— Ты что, решил потренироваться в словесной архаике? – перебила Жасмин.
— Нет, но это мероприятие начиналось столь официозно, что…
— …Что это признано недоработкой оргкомитета, — договорила она, — но ты ведь намерен рассказать о другом, не так ли?
— Да. На мероприятии собралось немало профессоров из разных мест Европы и Африки, вроде бы как адекватных ученых. И меня поразило, что на фуршете они не нашли более важной темы, чем смысл жизни.
— А что такого? — спросил Тургут, — Кому как не ученым обсуждать такие абстракции
Профессор Уэллвуд улыбнулся и покачал головой.
— Если бы речь шла о смысле жизни, как абстракции в контексте развития философской мысли, то ты был бы прав. Впрочем, такая чисто академическая тема точно не стала бы главной на профессорском фуршете. Но они взялись обсуждать смысл жизни, будто это прикладная проблема человека и общества. Они стартовали со средневековой позиции католических университетов, и вышло, что дары Каимитиро убили смысл жизни. Труд, семья, бизнес, искусство, наука, образование, политика: все рушится. Люди постепенно отвергают цивилизацию и скатываются в животное состояние.
— Любимая полуденная шутка моего брата Нигига, — сообщила Скрэтти, — чем дальше от завтрака, тем сильнее я скатываюсь в животное состояние из растительного.
— Неужели… — произнес турецкий миллиардер, внимательно и слегка иронично глядя на Уэллвуда, — …Неужели ты терпеливо молчал и не срезал этих ученых хомяков?
— Вообще-то да, я молчал, поскольку не хотел подпортить праздник музеев безобразным скандалом. Когда моего терпения осталось уже не более, чем на 5 минут, а апологетика смысла жизни явно была еще далека от финиша, меня опередил Татаока Окинари.
— Знакомое имя, — заметила Скрэтти, — кажется, японский дядька, имевший отношение к расшифровке формата данных Камитиро.
— Да, — Уэллвуд кивнул, — дюжину лет назад Окинари участвовал в неформальном клубе исследователей сигналов Каимитиро и построил модель Hexenbike, которая радикально расширила наши представления о реляционных структурах данных.
Скрэтти удивленно повертела головой.
— Hexenbike? Ведьмин велосипед?
— Это аббревиатура, — пояснил Уэллвуд, — Hexagon enwrap bilateral key. Идея модели, по словам Окинари, подсказана схемой зрения насекомых, отображающей реальность при помощи двух глаз из тысяч шестиугольных фасеток. Впрочем это длинная история, а я обещал рассказать о событиях Ночи музеев в Новой Александрийской библиотеке. Так получилось, что накануне как раз отмечался 100-й день рождения Окинари, поэтому он немножко выпил… Не подумайте, будто он утратил контроль над ходьбой и речью. Его поведение осталось вполне адекватным. Но тактичность, свойственная интеллектуалам старой японской школы, рассеялась и потому, ввинтившись в круг обсуждающих, он с коварством сетевого тролля, произнес: «Поистине, это ночь музеев! Даже ученые, ради погружения в историю, играют своих предшественников 1000-летней давности! Тогда, согласно дошедшим до нас инкунабулам, главной целью жизни считалось соблюдение контраста ступеней социально-сословной пирамиды и скрупулезное копирование стиля деятельности предыдущих поколений. О, коллеги, вы сейчас могли бы играть в кино».
— И что было дальше, переполох в курятнике? — поинтересовался Тургут Давутоглу.
— Что-то вроде, — Уэллвуд улыбнулся, — хотя, получился довольно тихий переполох. Там никто не хотел подпортить праздник музеев. Кроме того, у пожилых ученых отмечался дефицит седин и морщин: признак действия какого-то эйдж-реверсного векторика. При таких обстоятельствах восхваления старых смыслов жизни выглядит неубедительно.
— Знакомая ситуация, — Тургут широко улыбнулся.
— Банальная ситуация, — добавила Жасмин.
— Слушайте, может пора готовить нетопырей? — спросила Скрэтти, возвращая коллег по дикому космическому туризму к целям экспедиции.
…
Эти дроны-локаторы размером с пивную жестянку (когда сложены) слабо напоминали летучих мышей вообще или нетопырей в частности. При запредельной фантазии можно вообразить, будто две сетчатые антенны это крылья (хотя в раскрытом виде их размеры скорее самолетные). Еще можно вообразить, будто маневровые движки на консолях это лапки, а вертящаяся полусфера стереообзора и лазерной навигации это мордочка. Хотя главное сходство состояло в приспособленности к поиску и ловле мошек, точнее любых мелких хаотично (или почти хаотично) летающих объектов в большом объеме…
