А Опанас, потрясенный увиденным, как потерянный бродил между ними, вяло высвистывая из леса псов, которые загнались туда, догоняя волков, и все бормотал себе под нос:
− Благодарю вас, Боги, что выслушали мою просьбу, но лучше б я онемел, − если б знать, к чему мои слова приведут… Столько смертей – за единственную жизнь? Дорогая же у вас цена.
А тот, кому ненароком пришлось услышать его речи, удивленно глядел вслед и лишь сдвигал плечами: мол, мало ли что мужик плетет самому себе? Ведь ни одной живой душе и в голову бы не могло прийти, что можно связать воедино – нынешнюю ночную трагедию и бездетность жены Опанаса Куницы.
И уж тем более никто из хозяйственных галичан, озабоченных снятием шкур, не обратил внимания на то, что лютые княжеские волкодавы и гроза медведей – медельянцы, как-то вдруг, все вместе выскочили из леса и, поджав куцые хвосты, сбились возле людей, жалобно повизгивая. Будто искали у них защиты от кого-то гораздо более сильного. Такого, который не боялся ни их острых клыков, ни дюжей силы.
* * *
Немного в стороне от того кровавого места, на опушке леса, укрывшись от человеческих глаз густым кустарником, стоял огромный волк. Красные глаза его горели дикой яростью, а из острых оскаленных клыков капала на снег желтая бешеная пена.
Волк еще некоторое время присматривался ко всему, происходящему перед городскими валами и только когда, женщина с найденышем исчезла в воротах, неохотно двинулся в глубь леса. Сначала шаги его были медленны, будто зверь продолжал над чем-то обстоятельно раздумывать и никак не мог взвесить, правильно ли поступает. Но вскоре поддал ходу и серой молнией замелькал в подлеске.
Несся он так достаточно долго, − пока не выскочил на небольшую опушку, которая неизвестно откуда и взялась посреди дикого леса.
Была она зловещая, хмурая. Так как ни одному солнечному лучу не хватило бы сил пробиться сюда, сквозь густое переплетенье ветвей, и осветить этот вечный полумрак, − поэтому вечерние сумерки господствовали здесь даже в самый погожий летний день. Непролазные чащи со всех сторон так и напирали на этот клочок чистой земли, и только чары сдерживали их за невидимым пределом.
Посреди опушки на неохватном дубовом пне «росла» хижина. Мастер, который возводил ее, вероятно, решил сэкономить на фундаменте, − из-за этого казалось, что она стоит на одной ноге, будто огромный гриб.
Волчина остановился перед крыльцом, ударился о землю, и в то же мгновение превратился в сильного мужчину средних лет. Вся его ладно скроенная фигура, каждая мышца, перевитая толстыми жилами, выказывали огромную силу. Казалось − что в человеческом подобии этот мужчина был еще большим хищником, чем в звериной шкуре.
Оборотень пощупал рукой под ступенями ведущими на крыльцо и, вытянув оттуда сверток с одеждой, принялся одеваться, мелко трясясь всем телом, − мороз не шутил.
Двери в хижине заскрипели, и на пороге появилось что-то взъерошенное, скрученное и укутанное с головой в такое бессчетное количество разнообразнейшего рванья, что невозможно было и распознать: что оно собой представляет.
− А-а. Это ты, Мара. Еще не издохла?
− Я, Юхимчик, я, – прошепелявила в ответ беззубым ртом ведьма. – Кто же другой в моей хижине станет жить? А Морены еще нет... Не прибыла еще, касатушка наша. А ты как? Сделал, что велено?
На этот простенький вопрос ведьмы оборотень свирепо щелкнул зубами и гаркнул:
− Сделал, не сделал. Не перед тобой, старая перечница, ответ буду держать! Лучше в дом клич, падаль лесная. Жрать хочу, спасу нет! – и он, будто в подтверждение собственных слов, так бухнул себя в грудь, что загудело. – Камни готов грызть!
− Знать, не управился, – прошамкала ведьма и неодобрительно покивала годами нечесаной кучмой седых, похожих на клочья, волос. – Ой, не понравится это Морене, Юхимчику. Ой, не понравится…
− Молчи, Мара! – огрызнулся волколак а. – Не зли меня! И так на душе муторно. Жрать давай! Добром прошу. Или пожалеешь! В случай чего, мне и твои кости в горле не застрянут.
Ведьма хотя и хмыкнула презрительно, все ж поспешно отступила назад. С оборотнями никогда наперед толком ничего неизвестно. В любое мгновение взбеситься могут.
– Разве же я что? – отозвалась примирительно. – Угощайся... Только у меня, хоть шаром покати. Печь и та третий день не топленая. Недомогаю я что-то. Старая стала, немощная…
