Когда растаял первый казан снега, Найда вылил в него вино из запасной − большой, на две осьмушки баклаги, и этим почти горячим варевом юноша с девушкой принялись поить всех жителей. Малых и старых.
Во втором казане распустили до кисельного вида три ковриги хлеба, что еще оставались у воина, и стали обносить всех по второму кругу. В третьем – поставили набухать овес, отобранный у коня, и мерку пшена, которую каждый путник на всякий случай всегда берет с собой в дорогу.
Отрезав от куска сала, добрый ломоть, величиной в ладонь, Найда подкрепил им силы двух своих помощников, справедливо рассудив, что именно на них теперь вся надежда. Остальное бросил в казан с упревающим зерном.
Как бы там ни было, а сегодня полкопи лесных жителей уже не умрет ни от голода, ни от холода. А дальше он что-то и придумает. Найдет, подстрелит... Наконец, зарежет коня. Хотя и княжеская скотинка, и ответ придется перед огнищанином держать, но людей больше жаль...
Он еще нарубил добрую кучу дров, чтоб, пока будет промышлять, дома опять не проморозило, − потом забросил за спину колчан со стрелами, взял лук и направился в чащу. На что-то путевое надежды было мало, но двух-трех зайцев и с десяток тетеревов надеялся подстрелить. В крайнем случае, в суп и белки пойдут...
Серна выпрыгнула перед ним из-за густой ели так неожиданно, что парень даже замер от неожиданности. А потом быстро наложил стрелу и прицелился. Серна подняла голову и грустно взглянула человеку в глаза. На глубоком, выше коленей, снежном заносе у нее не было ни малейшего шанса спастись. И было в ее взгляде что-то настолько человеческое, что Найда поневоле опустил лук.
– Исчезни, – молвил сердито. – И быстро! Потому что могу передумать. Там дети от голода умирают, а я с тобой жалость развожу...
Серна послушно прыгнула раз, второй – и исчезла... Лишь легко колыхнулись нижние, отяжелевшие под снегом ветки.
– Слюнтяй! – выругал себя шепотом парень, обернулся – и встретился взглядом с вепрем.
Большой, пудов на двенадцать, секач-одиночка, увязая с рылом в снегу, подслеповато мигал на него маленькими глазками, очевидно еще не понимая с кем довелось случайно встретится, − и уже так и не распознал. Одна за другой свистнули стрелы, каждая в свой глаз, и гора мяса и сала, что еще мгновение тому было живым существом, лишь дрыгнула ногами, чтобы отдать свою жизнь ради спасения несколько десятков других.
* * *
Через два дня Найда седлал коня, чтобы ехать домой. От множества забот и тяжелого труда он осунулся и не неизвестно даже – выдержал бы до конца или и сам свалился обессилив вконец. Но в самые трудные минуты приходила к нему Руженка... Это ее – бессильную, голодную и обиженную – спасал он от неминуемой смерти, добывая еду и топливо. А когда окаменевшее на морозе дерево звенело под ударами топора и отказывалось упасть, в его воображении, оно сразу же превращалось на ненавистного Юхима. И тогда руки парня наливались такой силой, что и крица не устояла бы... Поэтому вскоре запасы топлива и еды дней на десять были пополнены. Подкормленные благодаря его стараниям, обитатели лесного поселения смогли подняться на ноги. И хоть убивать зверей или рубить деревья на корню и дальше приходилось лишь Найде остальные бортники делали уже сами.
Привычная к людям дичь легко давалась в руки. А после того, как он нашел берлогу, запасов мяса, а главное – жира, должно было хватить надолго.
Кроме того, подростки выбирали запасы подстреленных им белок, а также сумели найти два дупла с медом...
И чем больше втягивались люди в работу, тем сильнее убеждался Найда, что без злого колдовства не обошлось. Потому что эти люди и сами легко справились бы со своей бедой, если бы не лежали безвольно по домам, ожидая смерти, а сразу вместе взялись за дело. Лишь навеянные Марой чары отобрали у них силы и волю к сопротивлению. На их счастье, подоспел Найда и сумел разбудить, расшевелить упавших духом людей.
Странно лишь, что покорив своей воле всех, ведьма не смогла очаровать Юрка с Маричкой. Вероятно, беспокойство одного о другом заставила молодых делать хоть что-либо, и они сумели выйти на гостинец...
– Мы очень хотели бы как-то благодарить тебя, галичанин, – потревожил его мысли голос девушки. – Но сам видишь, что все кроме одетого на нас, Мара уничтожила.
