– Пусть, – легко согласился Захар, понимая, что все еще молодая и красивая Богиня не хочет лишний раз увидеть то, что годы сотворили с его телом. Ничего не поделаешь – девяносто лет никого не красят, хотя и чувствует он себя даже не на шестьдесят.
Некоторое время они молчали и лишь по слегка ускоренному дыханию могли догадываться, что каждый сейчас мысленно вернулся в те годы, когда молодой и дерзкий парень умудрился подстрелить неосторожную Богиню.
– А я к тебе с просьбой, Захар, – нарушила первой молчание Морена.
– Слушаю, – просто ответил тот.
– Сюда идет монгольское войско...
– Ведаю. Мы готовимся встретить его.
– Не надо... Пропустите монголов через Тухлю… Обещаю, они не тронут никого из вашей громады... Они идут ко мне...
– Конь? – Захар все-таки поднялся. – Ты хочешь отдать Батыю коня Перуна!?
– Сульде... Они зовут своего бога войны – Сульде... – молвила Морена. – Но ты догадался верно. Перун хочет вручить его Саин-хану...
– Но зачем? Он же враг наш?
– Разве ты забыл о Чаше? А монгольский джихангир – храбрый воин. Оседлав коня, он быстро наполнит ее.
– Чашу Терпения! Морена, ведь Батый наполнит Чашу человеческими бедами и горем?!
– Это не будет длиться долго. Зато, как только закончится власть Единого, мы научим вас, как избавиться от Батыя. Исчез же когда-то Аттила... Так как? Мы договорились, Захар?
Старый Беркут долго молчал и наконец сказал, медленно добирая слова. Все же не забывал, с кем говорит:
– Нет, Морена. Не сердись, но я не смогу этого допустить. Даже, если б хотел. Люди, громада просто не послушаются меня.
– Почему же так? Вместо того, чтобы быстро пропустить орду в чужие края, вы заставите их задержаться здесь, и тем самым уничтожите себя. Захар − ты говоришь глупости. Сельскому ватагу это не подобает. Подумай хорошенько.
– Возможно, что и глупости, – ответил Беркут. – Но как мы будем смотреть в глаза своим детям, зная что в этот час их однолетки погибают в вместе с матерями за перевалом лишь из-за того, что наши воины, сильные и ловкие мужчины, расступились перед врагом? Нет, Морена, ты просишь невозможного...
– Я не прошу! – в голосе Богини зазвенела крица. – Я требую!
– Ты требуешь невозможного, Морена, – спокойно поправился Захар.
– Человече! Ты, вероятно, забыл с кем разговариваешь? – Богиня уже не говорила, а шипела. – Не хватало мне еще одного глупца поперек дороги... Я даю тебе время на размышления до следующей ночи. Потом – берегись! Ты знал меня добрую и ласковую, но, если очень захочешь, то будешь иметь возможность увидеть – какова я в ярости.
– Морена, уважаемая и любимая мной Богиня Судьбы и Времени, – попробовал объяснить свой отказ Захар. – Это не вызов твоему могуществу, поверь... Просто, я не могу поступить иначе... Приходит мгновение, когда веление совести ставит человека в такую ситуацию, что умереть значительно легче и проще, чем совершить подлость. И особенно четко начинаешь это осознавать, после того, когда достигаешь возраста, в котором уже ничего не хочешь от жизни, кроме как оставить о себе, в сердцах родных и близких, добрую память. Надеюсь, что ты верно поймешь меня и не будешь сердиться...
Но ответом ему был лишь шорох крыльев за окном и грозный клекот орлицы в поднебесье.
* * *
Небесная синь вливалась в долину вместе с не очень высоким водопадом и растекалась по ней таким же тихим прудом, только более прозрачная и более глубокая, потому что заполняла ее вплоть до самого неба, резко очерченного отвесными скалами. Что более глубокая, то никаких сомнений, а вот относительно прозрачности, можно и поспорить. Особенно в те дни, когда в горах не бушевали грозы, и стремительный поток не нес с собой размоченную глину. В солнечные, ясные дни большие янтарно-желтые пструги (форель) взблескивали между разнообразными придонными камнями, как испещренные красным точками стрелы. Большие, толстые рыбины так жадно бросались на каждую мошку, которая неосмотрительно приближалась к водной поверхности, что невозможно было не залюбоваться их сильными и ловкими движениями.
Спрятавшись в тени большого обломка скалы, что каким-то чудом еще держался за берег и не бухнул в запруду, старый Беркут нацеплял на крючок большую навозную муху. Несмотря на свой почтенный возраст, он все еще оставался крепким, сильным мужчиной с упругими мышцами и ясной головой.
